К Н Я З Ь

(быль)

И.И.Жук

                                                  «Тесны врата и узок путь, ведущие
в жизнь, и немногие находят их».
(От Матф. 7;14)

         ПРОЛОГ

В те еще времена по Руси бродили благочестивые странички, в городах подвизались блаженные и юродивые, а в дремучих ласах и в почти недоступных теснинах гор молились инокини и иноки, многие из которых становились со временем преподобными, мучениками, святыми…

Теперь, к сожалению, всё не тако…

Странички превратились в сытых столичных квартиро-сдатчиков, которые жизнь напролет паломничают по всевозможным святым местам; монастыри ютятся как можно ближе к спонсорским замкам тех, кто, расторговывая Россию, стал называться её элитой; а блаженные и юродивые, если ещё и водятся, то исключительно на правах презренных всем миром «лузеров» или, читай, — бомжей. И вот об одном из таких бомжей я и хотел бы вам рассказать в этой правдивой были.

Родился герой моего рассказа в далеком Чувашском городе Алатырь (в переводе на русский – Алтарь). И хотя тогда ещё были живы оба его родителя, — мать – модистка Мария Степановна и отец – местный киномеханик Яков, — его, только что новорожденного Витеньку, вместе с двойняшкой Лидой прямо из родильного — перевезли в детдом. Дело в том, что к моменту рождения этой двойни мать героя моей истории на свою крошечную зарплату скромной швеи-надомницы уже воспитывала в то время троих старших братьев Витька и Лиды, — Генку, Николая и Левушку. А её непутевый муж, двадцатипятилетний киномеханик Яков, нарожав целый выводок крепких светских отпрысков, братков Крыловых, по словам горемычной супруги жизни, «кадровал» в романтичном сумраке кинобудки, что называется, налево и направо. Так что денег на воспитание четверки законных сынов и дочери ему, естественно, не хватало. (Сколько же было у Якова Александровича во время киносеансов незаконно зачатых отпрысков, никто никогда того не подсчитывал, поэтому и моя история об этом факте теперь умалчивает). Был человек плодовит, и – всё тут. Плодовит и до ужаса не романтичен. Вот он и не заботился о последствиях своей бурной интимной жизни. Работа киномеханика научила житейскому монтажу: все светлое – в жизне-кадр, а все темное и сомнительное – в корзину.

В результате киношного отношения отца героя моего рассказа к жизни, за первые восемь лет своей сиротской судьбинушки будущий «Князь» сменил пять спецприемников с патронатами: три в Чебоксарах и по одному – в Цивильске и в Чурачики. В один из них как-то раз забрела красочно разодетая, с красными бусами на плохо вымытой дряблой шее, грудастая цыганка. И, взяв руку Витеньки в свои шершавые обветрившиеся ладони, вдруг ни с того ни с сего присвистнула и, глядя на грязненькую крошечную ладошку, с искренним восхищением предрекла:

— Какая маленькая ручка. Прямо, как у князя. Быть тебе большим человеком, парень. Не сойти мне с этого места!

Настороженно наблюдавшие за цыганкой воспитанники детдома, естественно, рассмеялись. И, тыча детскими пальчиками в товарища по группе, принялись дружно дразнить его:

— Князь! Князь! Князь!

Так и пристала к Виктору эта дурацкая кличка «Князь». С тех пор, куда бы он не пошел, и в какие бы передряги не забрасывала его потом столь щедрая на внезапные перемены и звонкие зуботычины судьба-индейка, везде на шаг впереди Крылова шагало именно это, с детства ещё прилипшее к нему погоняло: «Князь».

Вначале мозаика жизни Виктора складывалась довольно скудно. Как и всякого воспитанника детдома ждало его на выходе банальное ПТУ. В далекой казахской степи, в течение трех сезонов, обучили Князя пахать на тракторе; так что уже к совершеннолетию, в пышущем жаром июльском мареве, он, как бывалый матерый механизатор, убирал урожай хлебов на советских ещё комбайнах СК-3 и СК-4.

В восемнадцать, как и положено, Витю призвали на службу в армию (служил он в Алма-Ате). А ровно через полгода перевели его в город Ташкент, в «учебку». Оттуда, уже в чине сержанта царицы полей — пехоты, Князь снова вернулся в Алма-Ату, где бойко, на старомодном разбитом газике, возил в гарнизон продукты, крутил, как и должно, «солнышко» на стареньком турнике, а вечерами, под воскресенья, тайком убегал из казармы в соседнее общежитие местного хлопчатобумажного комбината потанцевать с девчатами.

Одним словом, ничего из ряда вон выходящего, судьба Виктору не сулила. Все, как у всех, только кличка «Князь», да глухое отчаянное сиротство при обоих живых родителях. Причем ни мать, ни отец героя судьбой сына ни мало не интересовались: вырос он и профессию получил исключительно за счет родимой Советской власти, на государственный кошт, после чего, естественно, занялся поисками супруги.

Собственно говоря, по этому нехитрому житейскому распорядку сложилась жизнь у Викторовой сестры-близняшки. Лида окончила ПТУ, обучилась швейному мастерству при местной сельхозартели, вышла замуж за агронома, родила ему пятерых симпатичных вертлявых мальчиков, да так и осталась воспитывать их в Чувашии, где вот уже скоро, как сорок лет живет и работает в Алатыре, швеёй-мотористкой на местной швейной фабрике.

……………………………………………………………………………….

Князь же выломался из ниши среднестатистического детдомовца. И помогла ему в этом прорыве в иную жизнь, как ни странно,  множество раз проклинавшаяся при случае миллионами постсоветских граждан Горбачевская «Перестройка».

Глава №1: НАЧАЛО… 

Возвратившись из армии на истоки, в тихий чувашский город с совсем не советским названием Алатырь, — (в переводе с чувашского – алтарь), Виктор устроился на местный мясокомбинат, разнорабочим. И, будучи от рождения крепким, кряжистым парнем, с детдома привитой любовью к спорту, дважды в качестве капитана местной футбольной команды «Витязь» выигрывал чемпионат города по минифутболу, а однажды так даже стал чемпионом общества «Спартак» по настольному теннису. По совокупности спортивных побед и трезвому образу жизни он вскорости получил и столь желанную для любого детдомовца прописку с отдельной комнаткой в малосемейном общежитии «Прометей». И вот, когда, казалось бы, необходимый житейский минимум был уже им достигнут; и Виктору, по-хорошему, пришла пора присмотреть себе будущую подругу жизни, он взял, да и зашел поглазеть на диковинку той эпохи: только-только тогда открывшийся местный женский монастырь. 

В полуразрушенном храме, среди расписанных на фанерных щитах икон, небольшая группка молоденьких послушниц в черных апостольниках на головах и в длинных, до щиколоток, подрясниках мягко скользила в вечерних сумерках. Все они, даже самые несимпатичные и нескладные, почему-то показались Виктору более интересными, чем самые красивые и разбитные из окружавших его до этого спортсменок и разнорабочих. Плавная неторопливость иноческих движений, простота и спокойствие, с которыми будущие монахини поправляли свечи в подсвечниках или зажигали возле икон лампады, привлекли внимание Виктора невиданной им до этого строгой степенностью и таинственностью, будто в сказку он погрузился, что ли? К тому же, седобородый и краснощекий батюшка, громким речитативом вычитывавший от алтаря молитвы, чем-то уж больно напоминал завсегдатая детских Новогодних утренников, детдомовского деда Мороза. И ещё эта гулкая тишина, мир на душе, спокойствие! Внешне – явная неустроенность: только до середины выбеленные стены, брезентовые заплаты на нависающем над лесами куполе, порхание множества голубей в предкупольном барабане, ещё не везде затянутые клеенкой окна, а вот внутри, будто чаю с вареньем выпил. Одним словом, когда сразу же после всенощного бдения пожилая дородная монахиня в черном подряснике, игуменья монастыря, мать Агния, восседая на поскрипывающем стуле, с отдышкою объявила:

—  Люди добрые, кто может, пожалуйста, помогите нам восстанавливать монастырь, — Виктор воспринял её слова, как обращенные непосредственно к нему лично. И уже на следующее утро, даже не рассчитавшись с работы на мясокомбинате, бодрым спортивным шагом завернул за разбитые чугунные монастырские ворота.

В первые десять дней, пока Виктор рубил дрова и подвозил на подслеповатой лошадке Ромашка продукты и стройматериалы из местного рынка на монастырский двор, некоторые из его товарищей по работе явно симпатизировали «герою» и даже сами подумывали над тем, как бы им в выходные дни потрудиться «во славу Божью». Так, бывший бригадир Виктора по разделочному цеху, крепкий кряжистый мужик Калинкович, встретившись с Князем посреди улицы, — Виктор вёз на телеге мешки с цементом, — с улыбкой остановил детдомовца и, обменявшись с ним крепким рукопожатием, многозначительно подчеркнул:

— А, что, молодчина, Князь! Уважаю. Духовность и вера – главное! Восстановим мораль и веру – все трудности одолеем.             

Правда, через неделю, когда на мясокомбинат подвезли большую партию предназначенных под забой коров, он же первый и выслал за Виктором своего зама, Володьку Харченко, который, передавая слова начальника, строго и недвусмысленно заявил:

— Ладно, помог немного, пора, Витек, и за дело браться. Через пятнадцать минут, чтобы был в разделочном. Калинкович приказал.

Перепачканный пятнами белой извести, Князь посмотрел на Володьку Харченко с высоких, слегка раскачивающихся лесов и радостно улыбнулся:

— Не могу, брат. Извести нагасили на восемь часов работы, — и после секундного размышления, неожиданно для себя добавил: — Да я ведь больше на мясокомбинате и не работаю.

— Как так? – сквозь частокол лесов снизу вверх удивленно взглянул на него Володька.

— Да так, — свесившись над лесами, лениво ответил Князь. – Меня здесь кормят. Одежды валом. Келья опять же светлая, с окнами на звонницу. Служба. Чего ещё?    

— Князь, не дури! – сурово отвесил Володька Харченко. — Там у тебя зарплата. И комната в общежитии, — попробовал образумить он сбрендившего товарища. — А тут всё — «во славу Божью».  Ну, а закончишь ты им ремонт? Кышнут, и улетишь. Монастырь-то ведь – ЖЕНСКИЙ, Витя! Короче, либо ты сей момент возвращаешься на работу, и тогда мы закроем глаза на твои прогулы. И даже зарплату тебе не срежем. Либо… плакала твоя комната в общежитии.

— Не понял? – привстал над ведерком с известью Князь.

— Так она ж на тебя еще полностью не оформлена, — прояснил ситуацию Володька Харченко. — Так что, если ты не одумаешься и не вернешься к разделочному столу, мы тебя, брат, отчислим по тридцать третей. А это автоматически повлечет за собой и потерю тобой жилплощади.

Подумал, подумал Князь, вспомнил прочитанную им накануне книжицу о тех еще, дореволюционных, русских юродивых и блаженных, которые бегали по морозу едва ли не в голом виде, дополнил недостающее проповедью о. Василия о всеблагом и любящем нас Христе, призывающем всех и каждого на  узкий тернистый путь к Спасению, да и сам еще толком не понимая, что это с ним творится, задумчиво заключил:

— На всё воля Божья.

Володька Харченко смачно сплюнул и, уходя из храма, в сердцах погрозил строптивцу поднятым вверх перстом:

— Смотри, Витя, одумаешься, да поздно будет! Ладно уж, так и быть: учитывая твою спортивность: даю тебе три дня сроку на размышление. А через трое суток – и зарплата твоя, и комната в общежитии будут пожизненно аннулированы! Ты меня понял, Князь?

— Понял, понял, — тихо ответил Князь и, мокнув кисточку в ведро с известью, продолжил штукатурить стену.      

Так вот, —  практически неожиданно для самого себя! – и потерял наш Князь уже заработанные им ранее зарплату и комнату в общежитии. И с этого солнечного августовского дня жизнь его резко переменилась, навсегда уводя незадачливого детдомовца от заранее уготованного ему судьбой простого житейского трафарета.

Глава № 2:  ПЕРВОЕ ИСКУШЕНИЕ. УХОД ИЗ ЖЕНСКИХ ОБИТЕЛЕЙ.                                

Оштукатурив храм в Киево-Никольском Новодевичьем женском монастыре и с грехом пополам подлечив там руки, — они были изъязвлены до костей работою без резиновых перчаток с гашеной известью, — Князь уже на следующее лето с благословения матушки Агнии перебрался на новое поприще своей около монастырской жизни. Им оказался опять-таки женский, Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский монастырь. Там Князь опять же во славу Божью: исключительно за еду и кров, — принялся восстанавливать разрушенное хозяйство.

Будучи по натуре человеком довольно легким, веселым и говорливым, он быстро сдружился на новом месте почти со всеми монахинями и инокинями. Пожилые монахини без труда разглядели в Викторе безобидного добродушного балагура, любящего потренькать о том, о сем, особо же, — о духовном. Тогда, как одна молоденькая веснушчатая послушница, благословенная вместе с Князем ездить на лошади за продуктами, как-то раз, заслушавшись россказнями возницы, вдруг предложила ему свернуть с разогретой на солнцепеке пыльной проселочной однопутки к журчащему в зарослях осоки ручью:

— Что-то уж больно душно. Давай-ка, мы окунемся, что ли?

И только тогда, впервые встретившись взглядом той, которую он в простоте сердечной искренне называл сестрой, Князь внезапно сообразил, что в женских монастырях, оказывается, тоже живут не бесполые существа, как ему год назад показалось, но самые что ни на есть обычные, из плоти и крови, живые женщины. И, — вовремя поняв это, он тотчас же просопел, потупившись:

— Так уже половина третьего. Мы и так с тобой на обед опаздываем. Давай-ка в следующий раз как-нибудь окунемся.

И Князь, подстегнув вожжами сонную лошаденку, направил её не в кусты, к ручью, но по дуге и в гору, к белеющим вдалеке приземистым монастырским стенам.

Тем же вечером, под покровом влажных июльских сумерек, собрав все свое ничего в старенький выцветший брезентовый рюкзачок, Князь ушел из Дивеева на Рязанщину, где вскоре и прилепился уже к мужскому, Спасо-Преображенскому Муромскому монастырю.  

Глава № 3: СГОРЕВШИЙ ПАСПОРТ. ПОЛНАЯ КНЯЖЬЯ ВОЛЯ.

В те годы по всей стране стремительно открывались монастыри и храмы. Возрождать приходилось их практически с нуля. Заросшие бурьяном руины, отдававшиеся народу бывшими комсомольцами, стремительно перестроившимися в «новых русских момонолюбцев», нуждались в притоке крепких, не поведшихся на рыночные посулы бессеребренников-романтиков.  И они, как ни странно, не взирая на семидесятипятилетнюю прополку всего живого, думающего и верующего, пусть и не в очень большом количестве, но всё-таки находились. В основном это были выходцы из сытых интеллигентских страт: сыновья и дочери до мозга костей изолгавшегося совдеповского начальства; чуткие к переменам, вездесущие еврейские «вечные бунтари», которых папы и мамы всегда готовы принять обратно и снова пристроить в среде «своих». Ну и, на фоне этой советско-еврейской фронды, иногда попадались редкие выходцы из простого, не имеющего тылов народа. Князь был одним из них.

С радостью приняв Князя в небольшую команду трудников, — людей, работающих за так или «во славу Божию», — отец-настоятель Спасо-Преображенского Муромского мужского монастыря участливо предложил паломнику спрятать свои документы в огромный железный сейф, вмурованный в стену отдела кадров.

— А то к нам, знаешь, всякие люди сюда слетаются, — философски отметил он. – Иной к Богу идет, спасается. А иной — из мест не столь отдаленных — от власти да от дружков хоронится. Вытащит паспорт и даже не поперхнется. Иди потом, доказывай, что это не ты, а кто-то там под твоим ФИО каинских дел наделал.

Одним словом, вынул Князь из потайного карманчика пиджачка свой молоткасто-серпастый паспорт и отдал его седому, добродушному старцу на сохранение. А уже через день-другой, пася стадо коров на берегу Оки, он вдруг разбужен был громким протяжным криком, донесшимся до него откуда-то с высоты холма:

— Беда, Князь! Беда! Украли!  

Быстро вскочив на ноги, Князь с тревогою огляделся.

Со стороны вершины поросшего бурьяном холма, от краснокирпичных стен с возвышающимся над ними храмом, витою тропинкой вниз к Князю спешил худой долговязый парень в драном спортивном трико, в футболке и в грязной бейсболке на голове. Смешно и нелепо размахивая руками, он спрыгнул с холма в высокую, колышущуюся траву. И, потерявшись в ней, вскоре возник обратно, но уже значительно ближе, в метре-другом от Князя, где и, замедлив шаг, повинно, с горечью, сообщил:

— В отделе кадров сейф этой ночью вскрыли. И все документы выгребли. Подчистую.

Так, вслед за комнатой и пропиской, Князь лишился ещё и паспорта.

Это известие, как ни странно, не очень расстроило неофита. Странная цепь событий, — жизнь сироты при живых родителях, потеря жилья и паспорта, — явно складывались в какую-то, свыше предначертанную картину. Логичней всего, казалось, остаться в монастыре и посвятить свою жизнь монашеству. О чем, кстати сказать, при первой же встрече с ним, и намекнул паломнику отец-игумен монастыря:

— Ну, что, Князь, чувствуешь промысел Божий-то о себе? Сам Господь велит тебе оставаться с нами. Попасешь с месячишко-другой коровок, обучишься читать по церковно-славянски, а там, глядишь, где-нибудь на Покров, мы тебя, с Божьей помощью, и в иноки пострижем.

   На что Князь, ни секунды не размышляя, брякнул:

— Глуп я, наивен больно.

А про себя решил:

Ну, и на фик мне эта армия: службы, простите, благословите? Вот, если бы стать юродивым, да жить где-нибудь под лестницей, как Алексий – Человек-то Божий! И пусть бы меня тогда унижали, и голодно пусть, и зябко…. Зато бы я с ангелами общался…. И слышал бы пение их небесное! Ну, а надеть подрясник? Да мало ли иноков-то кругом. Одним больше, одним меньше. Мне не интересно.   

Так горделиво, а с виду – благостно, промышлял про себя наш Князь, да и нацелился на подвижничество, явственно не подъемное для вчерашнего атеиста. Благо, в те времена, — а случилась у Князя пропажа паспорта в самый в разгар, так называемых, «лихих девяностых», когда «умные люди» по всей стране Россию как раз дербанили: прихватизировали заводы, недра, колхозы, воздух, — ну и, естественно, всем оставшимся до поры до времени разрешили пожить, как им вздумается, — на воле. Одним словом, оставшись без документов, Князь особенно не расстроился: он лишь вздохнул с досады, слегка почесал залысину, да и продолжил свои труды в вящую славу Божью.

Глава № 4: СТРАННИК

Вскоре в Спасо-Преображенский Муромский монастырь завернул сухопарый, в очочках, странник. Бывший школьный учитель истории, вместе со всей страной разочаровавшийся в коммунизме, этот худосочный тридцатипятилетний сибиряк с рыжеватой бородкой клинышком, «бросив свой партбилет на стол», из идейного атеиста-ленинца превратился в один присест в кондового православного. Причем он не просто стал рядовым кающимся христианином, каких появилось в те годы множество; с решительностью бывшего партработника он решил преобразить себя в величайшего подвижником благочестия.

Для достижения этой высокой цели он бросил работу провинциального школьного педагога, оставил семью и дом, и по дореволюционной, распечатанной на ротапринте книжице «Откровенные рассказы странника своему духовному отцу» принялся заниматься Иисусовой молитвой. Более, чем полгода он бубнил про себя на даче по пять тысяч молитв за день, но так ничего особо духовного с его сердцем не происходило: ни видения ангелов, ни особой внутрисердечной разгоряченности он, к сожалению, не сподобился, — то он с тем же максимализмом бывшего неподкупного профработника, взвалив на плечо рюкзак, пошел пешком по дорогом рухнувшего СССР настоящего Старца Божьего искать. Ведь должен же был остаться какой-нибудь Серафим, который поможет ему, томимому духовной жаждой, спустить его просвещенный холодный ум в одеревеневшее от бесконечных молитвословий сердце?

Долго искал он по всей стране достойного «исихаста», у которого можно было бы подучиться этому непростому «умному деланию». И вот, наконец, неподалеку от Мурома, в сельце Постниково, в Ивано-Вознесенском мужском монастыре он отыскал такого. Им оказался недавно вернувшийся из Афона, духоносный игумен Авель. Только тот, как ни странно, на нижайшую просьбу странника подучить его «высшей духовной мудрости», ответил как-то уж слишком уклончиво:

— А ты зачем это бросил семью и школу? Ступай-ка ты, брат, домой, да обучи для начала свою жену и трех мал-мала меньше погодок-деток азам христианской жизни. А если и после этого тебе захочется стать монахом, то приходи, пострижем тебя, хоть перед смертью, в инока.

— Вот я и возвращаюсь теперь домой, — жуя монастырские хлеб да кашу, закончил с досадой странник, — видно, придется мне с годика полтора помиссионерствовать среди своих неверов. И только потом уже, когда старец почувствует, наконец, всю серьёзность моих намерений, вернусь к вам обратно, в Постниково.  

Сквозь прищур наблюдая за стадом коров, пасущимся у реки, Князь молча дослушал странника. И пока тот, сидя в густой траве, на разостланной около пня попоне, вымакал хлебным мякишем остатки молочной каши, прилипшие к днищу чашки, Князь сам про себя решил: а пойду-ка я к старцу Авелю, да научусь молиться. Семьей я не обзавелся, детишек не заводил, авось наловчусь спускать ум свой сквозь шею в сердце?

Одним словом, на следующее же утро, благословясь у отца-настоятеля Муромского мужского Спасо-Преображенского монастыря, Князь на попутном  молоковозе переехал на жительство в сельце Постниково, в Иоанно-Богословский мужской монастырь, под крылышко к духоносному игумену-старцу Авелю.

Глава 5: ДУХОНОСНЫЙ  ИГУМЕН  АВЕЛЬ

Как ни странно, с игуменом Авелем Князь подружился сразу, после первой же исповеди у батюшки. Сухопарый седой игумен, с интересом выслушав дерзновенные княжьи фантазии на тему будущего юродства, с ласковой улыбкой сказал ему:

— А что, и попробуй. Не сразу, конечно. А поживи у нас тут хотя бы с годик, присмотрись, походи каждый день на службочку. И попытайся стать для начала обычным сельским дурачком. Заметишь где кривизну какую, режь правду-матку в глаза пекатору: лежебок призывай к труду, пьянчужек и наркоманов – к трезвости. А если тебя побьют или там, скажем, матерно обругают – прими это как награду Свыше: помолись за обидчиков и терпи. Вот и посмотрим, долго ли ты протянешь в звании обычного сельского Иванушки-дурачка? Но если по ходу дела тебя эта жизнь устроит, можно будет подумать и об усугублении подвига.

…………………………………………………………………………………

После такого благословения Князь не стал дожидаться случая, чтобы броситься в бой с неправдой. В тот же погожий июльский вечер, вернувшись с пастушьего послушания, он хмуро взглянул с порога на всех своих семерых соседей по длинному, как кишка, бараку.

Удобно расположившись в кружок на нарах, бывшие зеки, а ныне – трудники, как и всегда, тасовали карты.

Опасливо покосившись на  вошедшего к ним келейника, они не сказали ему ни слова и, тихо переговариваясь, продолжили  резаться в подкидного.

И если раньше, при виде их, Князь только вздыхал с досады, да, покосившись на сокелейников, молча укладывался в углу, подальше от стойкого духаря чифиря и перегара, то теперь он, перекрестившись, прямо с порога брякнул:

— Ох, как нехорошо! В монастыре – вечерня! Люди к Богу спешат, спасаются! А мы бессмертные свои души дьяволу в карты скидываем.

— Чего?! – недоуменно взглянул на Князя коренастый крепыш в тельняшке и в адидасовских, с лампасами, шароварах.

— Не обращай внимания, — отмахнулся высокий парень с кривым рваным шрамом во всю правую щеку и с огромной татуировкой Богородицы на плече. —  У Князя сегодня не лучший день. Пока он дремал на выпасе, беременная кобылка Настя ему на лысину помочилась. Вот он и выкобенивается.

— Что, правда?! – повеселел крепыш и, принюхавшись к замершему вдали, у входа в барак, «сокамернику», тотчас скривил свой опухший серогубый рот в гримасе брезгливости и отвращения: — Фу, какой душман! А ну-ка, вали отсюда, обоссанец! 

И все семеро сокелейников, морщась, как будто они и впрямь учуяли запах конской мочи от Князя, дружно на него зашикали. Кто-то бросил в лицо «юроду» разодранною подушкой, кто-то швырнул в него пакетом из-под кефира; парень со шрамом вскочил с матраца, затопал на Князя и зашипел: — Кыш отсюда! Пшел вон, вонючка!

Одним словом, через минуту все семеро бывших зеков, лениво игравших до этого в подкидного, дружно вскочили с нар и, налетев на Князя, вытолкали его из барака в шею:

— Вали, обоссанец!! Кыш!!!

Оставляя Князя в холодных сумерках длинного грязного коридора, они пригрозили ему от двери в барак:

— Смотри, только сунься, цадик! Тут же уроем, ясно?! Подмойся, да лысинку отмочи, а потом уже и учи.

Пришлось Князю смириться с явной людскою несправедливостью. Но, проведя ту сырую холодную ночь в конюшне, на кишащем блохами сеновале, он всё же не излечился от желания стать юродивым. Уже на следующее же утро он сделал ещё одно замечание, и на этот раз ни кому-нибудь, но самому старшему монастырскому повару, добродушному толстячку Поликарпычу. Нос к носу столкнувшись с ним, выносящим огромную сумку с продуктами из поварни, Князь тихо, наедине, как и предписано то в Евангелии, обличил заговорчески подмигнувшего ему кашевара:

— Святой Серафим Саровский, между прочим, предупреждал: кто хоть нитку из монастыря вынесет, тот с этой ниткой и в ад пойдёт. А ты, брат, целую сумку прешь?! Это же на какие муки ты сам себя обрекаешь!

Добродушный, всегда приветливый и радостный Поликарпыч, с полуночи провозившийся над приготовлением праздничной трапезы для десятка монахов и двадцати двух трудников, от неожиданной наглости подобного заявления буквально остолбенел. Толстые губы его затряслись, запрыгали. И он, брызжа слюной на Князя, пронзительно завизжал:

— Да ты кому это говоришь, сморчок?! Да я тут четвертый год уже, с самого открытия обители – подвизаюсь! Всю душу свою – в монастырь вложил! А ты – кто такой?! Бродяжка! Без роду, без племени перекати-поле! И ты смеешь — мне, такое?! Да я тебя в порошок сотру!

— То, что ты тут четвертый год кашу для братии варишь, безусловно, тебе зачтется, — философски отметил Князь. – Да только ведь воровство – всё едино – грех! Тем паче, грех — смертный! И никакие подвиги на поварне его, брат, не перекроют.

От этого новой княжьей дерзости Поликарпыча буквально перекосило.

— Так это же детям продукты эти! – потрясал он своей неподъемной сумкой. – Безотцовщине, как и ты! Бомжам при живых родителях! После того, как совхозы у нас прикрыли, многие тут спиваются. А дети у них – бесхозные. Вот и приходится их подкармливать. Мне это «воровство» сам отец Авель благословил! Ах ты, пестун паршивый! Вора он обличил?! Да ты разберись вначале, и только потом лечи! 

После такой справедливой отповеди Князь, естественно, стушевался. И отступив от повара, с позором ретировался.

А через час-другой, столкнувшись на пасеке с отцом Авелем, он даже хотел было сделать вид, что не заметил батюшку. Однако согбенный, в худом подряснике, благообразный схимник сам улыбнулся Князю. И, подступив к нему, с легкой улыбкой поинтересовался:   

— Ну, что, всех обличил, юрод?

И после короткой паузы уже серьёзнее заключил:

— Я ж тебя, братец, предупредил: ты присмотрись вначале. И в первый черед – к самому себе. Люди в других замечают обычно лишь те плоды, какие сами в себе взрастили. Пьяница видит вокруг лишь пьяниц, блудник – блудников, казнокрад – мздоимцев. Поэтому, чтобы увидеть правду о каком-нибудь человеке, нужно бы для начала самому эту правду взрастить в себе. А без помощи Божией да молитвы это попросту не возможно. Осмотри под углом Евангелия все свои навыки да привычки, узри в них сокрытый грех. Да попробуй-ка одолеть его. И вот когда ты, в конце концов, сумеешь стяжать хоть какие-то добродетели, тогда и других учи, как им в себя прийти. А так, одни обличения, да угрозы — мало кому помогут.  В лучшем разе – отматерят тебя. А в худшем – ещё и прибьют маненько. И правы, между прочим, будут. Людей незаметно быстрей исправишь. Личным примером. Лаской. Помощью хоть какой-то. А тыкать им в нос грехами, да ещё в таком, как ты можешь, тоне,  – значит, просто обидеть их, обозлить: да только глубже во грех вогнать. Недаром же в Евангелии говорится: врач, исцелись-ка вначале сам: разберешься с Божией помощью, как вытащить бревно из своего духовного ока, сможешь и сучец из глаза ближнего своего достать.            

— Ну, с Поликарпычем, я согласен, — буркнул в отместку Князь. — Тут явно промашка вышла. Ну а с картежниками? Я же прав! Причем – на все сто процентов!

— Как сказать, — призадумался отец Авель, перебирая четки. – Карты, конечно, грех. Да только ребята-то, в основном, всё из семей проблемных. И родились-то они в ту пору, когда никто ничему хорошему научить их уже не мог и даже не попытался. Вот и ушли они прямо со школьной скамьи на зону. А там – одно развлечение – в подкидного. Душа, конечно, у каждого – христианка: радости, правды жаждет. Да только радость-то вся у Бога. А кто их, на зоне этой — молитве, беседе с Господом, — обучил? Вот и томятся парни, скучая и унывая. Вроде б и в монастыре живут, а на душе – потемки. Так ты бы им для начала про Бога б и рассказал. Да не лекциею с облечением, а личным своим примером путь бы им к духовной радости указал. Пусть бы они увидели благодатного человека. Они бы и призадумались. И. может быть, сами б к тебе пришли: за утешением и советом. А так, — только души им растравил, да ещё сам себя перед ними святошей выставил. За что они, как умели, так тебя и проучили. Вот и все твои «сто процентов».

Совсем приуныл наш Князь. Опечалился не на шутку. Да только благостный отец Авель, как поставил его на место, так тут же с улыбкой и ободрил:

— Бывает. Особенно попервах. Как говаривал Серафим Саровский: «Учить других – это тоже самое, что с высокой колокольни бросать камешки вниз, на землю. А вот самому добродетели-то стяжать —  это то же самое, что те же самые камешки на колокольню вверх по одному втаскивать». Не стяжавший же добродетелей, ничему доброму и других научить не может. Так что начни-ка, дружок, с самого себя. Честно трудись, не криви душою, чаще ходи на службу, стань, кому сможешь, помощником и слугой, и вот тогда-то, без обличений, видя перед собой такой благодатный пример для подражания, кое-кто обязательно чему-то доброму у тебя и обучится.            

— Благословите, — сложил Князь руки в лодочку для благословения.

Благословляя Князя, о. Авель сказал ему напоследок:

— Больше молись, сынок. И не стремись обличать других. Старайся помочь им в горе. А о себе — забудь. Тогда и Господь, видя твоё усердие в стяжании добродетелей, в конце концов, обязательно прославит тебя за это.

— Так разве ж я ради славы?!.. – побагровев от смущения, отпрянул от старца Князь.

На что батюшка, замахав на него ладошками, с лукавинкой подтвердил:

— Ну, конечно, ты ради Бога! И ради правды Его стараешься! Беспримесно. Ты — святой!

— Ну, не святой… — потупился, остывая, Князь.

— То-то же! – постучал его указательным пальцем по лбу священник. — А раз не святой пока, то и сомкни уста, и ступай себе молча, с Богом. А что-то станет опять не ясно, заходи, попробуем разобраться. 

Так и ушел наш Князь, явно впервые в жизни до глубины души уязвленный горячим чувством изначальной своей греховности, лживости и неправды. После стольких-то лет услаждения себя мечтами о святости и юродстве, он вдруг ощутил себя глупым, испорченным байстрюком, застигнутым добрым пастырем на стыдном и непотребном. И с этим горячим чувством разбитого в прах героя, славо- и сластолюбца, не достойного жизни среди простых людей, он и вошел тогда в свой барак. Молча прошел он мимо гурьбы серолицых, попивающих чифирь бывших зеков, как обычно, игравших на нарах, в карты. И, прилегши в дальнем углу барака, смежив глаза, затих.

При появлении столь подавленного вчерашнего обличителя бывалые сокелейники сделали вид, что его не видят. Они, как резались в подкидного, громко выкрикивая при этом: — А мы её дамочкой! Валетик! Туз, — так и продолжили шлепать картами по разложенной на тюфяке газете. И только один из них, добродушный толстяк Григорий с вечно припухшим разбитым ртом, вразвалочку подойдя к лежащему в дальнем углу нар Князю, остановившись над ним, сказал:

— Ну, что, сдал нас Авелю, с потрохами? Думаешь, наградят?! В одиночную келью переведут? Или зарплату, как лучшему дятлу, выпишут?

С трудом приоткрыв глаза, Князь молча взглянул на беззубого обличителя, с ленивою беззаботностью раскачивавшегося над нарами, и после короткой паузы отвернулся лицом к стене.

Тогда от толпы келейников, по-прежнему, в отдаленье играющих в подкидного, к Григорию обратился уже Паренек со шрамом. Слегка приподнявшись на матраце, он тихо, но веско сказал товарищу:

— Гриша, не кипишуй. Дай пацанчику отдышаться. Не видишь разве, как он припух. И понял, что он не прав.

— Ну, если так… — усмехнулся Григорий и отступил от Князя обратно, к игравшим в карты.

Князь, между тем, продолжил молча лежать на нарах. Когда же он, належавшись, встал, наконец-то, с лежбища и, подхватив по пути парашу, стоявшую у выхода из барака, выскользнул в коридор, парень со шрамом, тасуя карты, на мгновение призадумался. И, сунув Григорию засаленную колоду, лениво зевнул:  

— Надо отлить, держи.

После чего, с ленцою спрыгнув с нар, двинулся вслед за Князем.

В гулкой ночной тиши было слышно, как с шумом шлепают о железный поддон помои. Вылив содержимое параши в контейнер с мусором, Князь повернулся, чтобы вернуться назад, в барак.

В темноте, освещенный сбоку тусклой электролампочкой, на длинном витом шнуре свисающей с козырька крыльца, облокотившись на широко распахнутую дверь барака, стоял парень со шрамом и не спеша курил.

Ополоснув парашу струйкой воды со шланга, князь подступил к нему. И тогда парень, приветливо улыбнувшись, бодро сказал:

— Погодка какая, а? Звезды, как нарисованные! А никто их не замечает. Монахи по кельям дрыхнут. Наши в картишки режутся. Курнешь? – вдруг  протянул он Князю туго набитую беломорину.

Взглянув на папиросу в руке у парня, Князь, направляясь за дверь, сказал:

— Не курю.

А, прошагав уже в сумрачный коридор, едва освещенный всё той же тусклой, висящей над входом лампочкой, прохрипел изнутри подъезда:

— И тебе не советую. Наркотики убивают.

Парень со шрамом насмешливо усмехнулся и, холодно покосившись вдогонку Князю, сжал в кулаке косяк.

Глава № 6: ПЕРЕВОРОТ. НА РОДИНЕ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА

 С того памятного вечернего разговора со старцем Авелем, Князя как подменили.Он никого уже больше не обличил. И попытался, как мог, смиряться перед чужой неправдой. Так, чтобы лишний раз особо не раздражаться по поводу недостатков ближних, Князь стал напрашиваться на самые презренные послушания: убирал туалеты, вычищал выгребную яму, вывозил на тощей кобылке Насте зловонные мусорные контейнеры и поддерживал чистоту на конюшне, в птичнике и в коровнике.

По воскресеньям и по великим церковным праздникам, сразу же после службы, он полюбил бродить в одиночестве по окрестным лугам и нивам. Там, опустившись, порой, в густую, колышущуюся траву, под веселенькое чириканье порхающих воробьев, он часами мог любоваться, как тают в глубокой небесной сини всегда на что-то похожие, белые облака.

Иногда же, с утра пораньше, он выходил за последний тын окружавшего монастырь села и по крутому окскому косогору, по пояс, а то и выше погружаясь в молочную белизну зависшего над рекой тумана, долго упорно шагал вперед, поджидая восхода солнца.

   Когда же оно, наконец, всходило; и туман над рекой рассеивался, перед Князем вдруг проступало огромное, будто пузо роженицы, пространство заокских далей. От широкой и полноводной в этих местах Оки, вплоть до дуги далекого синего горизонта, открывался волшебный вид на холмистый подол долины с множеством разноцветных заплат полей, лугов, лесополос и огородов, изрезанных тут и там сотнями змеевидных, поблескивающих речушек. Перед видом такой красы Князь, естественно, останавливался и с крутизны высокого окского косогора долго и вдумчиво созерцал былинную ширь России.

Вдоволь налюбовавшись панорамой своей отчизны, он деловито сворачивал вверх и вправо. И, поднявшись по уступам холма к вершине, к белокаменной церкви под золоченым куполом, не торопливо шагал вдоль длинного, поросшего крапивой забора, к небольшой, ведущей на храмовый двор калитке.  

У входа в пропахшую прелой вишней, небольшую приземистую церквушку, — в ней когда-то крестили поэта номер один России, Сергея Александровича Есенина, — Князь с важностью останавливался. И, осенив себя ставшим привычным уже  крестом, солидно входил в притвор.

Купив у свечного ящика парочку самых дешевых свечек, Князь ставил их на подсвечник, перед одной из множества взирающих на него икон. И, с той же солидною обстоятельностью, с которой он накануне, перед тем, как войти в притвор, чинно перекрестился, вновь осенял себя едва ли не поясным крестом.

Затем он задумчиво выходил из храма и уже в следующее мгновенье, сворачивая за церковь, к узкой асфальтовой однорядке, за которою желтел витой, покрытый лачком плетень с темно-бревенчатою избушкой, крытой, как в старину, соломой, Князь вновь превращался в довольно бойкого и разбитного парня.

Войдя за порожек избы-музея, он тотчас же замечал какой-нибудь недочет в убранстве есенинского жилища и, поправляя прялку или вязаную накидку на кованом рундуке, начинал нарочито не зло браниться, чем вызывал ответную радостную улыбку у пожилой и немного осоловевшей смотрительницы музея.

При виде знакомого паренька в брюках и в синей, навыпуск, тенниске, смотрительница устало вставала с поскрипывающего стула и направлялась навстречу к Князю:

— О, Князь! Что-то давненько тебя не видела? Не заболел ли, случаем?

— Дела, — сдержанно улыбался Князь и, быстро накинув на плечи черный служительский спец.халат, брал в руки совок и веник, принимаясь тщательно подметать и без того чисто выметенную светелку или порожек избы-музея.

Пыля по поветям веником, он мгновенно преображался в «крутого» экскурсовода. И, будучи по натуре, как я уже отметил, человеком довольно шумным, сходчивым и общительным, начинал отвечать на бесчисленные вопросы, с которыми обращались к нему паломники, сновавшие по музею. Эти всегда спонтанные, неожиданные экскурсии, сопровождавшиеся, как водится, то декламацией четверостиший, то пением песен на стихи Сергея Есенина, на час-другой облегчали жизнь настоящей даме-экскурсоводу.

Глава № 7: ПИСАТЕЛЬ Ю.Н. ЛЕОНОВ

Однажды, холодным августовским вечером, возвращаясь из очередной прогулки к дому-музею любимого им Поэта, Князь заметил в лощине, на берегу Оки, небольшую бревенчатую избушку с торчащими вместо крыши гнилыми полуразобранными стропилами.

Рядом, около стопки шифера, аккуратно сложенной под забором, маячила крупная голова седого, лет, пожалуй, уже за восемьдесят, худосочного старика в спортивном трико и в тенниске. С помощью явно гнилой доски и ржавого куска проволоки он тщетно пробовал залатать зияющую дыру в заборе.  

С вершины пологого косогора понаблюдав за его нескладными, беспомощными движениями, Князь решительно просопел и, начиная спускаться вниз, к дому с разобранными стропилами, выкрикнул старику:

— Да брось ты этот забор дурацкий! У тебя дом без крыши! Осень уж на носу, вот-вот дожди пойдут. Срочно крыть крышу надо, и только потом — забор.

Отставляя доску за колонну шифера, чисто бритый хозяин дома спокойно дождался того момента, пока возмущенный донельзя Князь, бойко размахивая руками, спустится с косогора к его фазенде. И только, когда тот остановился сразу же за дырой в заборе, с добродушной улыбкой кивнул ему:

— Правда твоя, сынок. Крыша у дома – главное. Да только мне уже не под силу подобная работенка. Вот и делаю, что могу.

— Что, шифер купил, а на калым шабашникам денег не хватило? – стоя в метре от старика, присмотрелся к гнилым стропилам, торчащим над домом, Князь.

— Что-то вроде того, — вытащив из кармана засаленных шаровар дорогой серебряный портсигар, старик ловко открыл его и протянул сигареты Князю.

— Не курю, — отмахнулся Князь и, всё ещё разглядывая прохудившиеся стропила, выдохнул едва слышно: – И Вам не советую. Курение – убивает.

— Наверное, — прикурил старик. – Да что-то уж больно медленно. Восемьдесят шестой разменял в апреле. Давно бы, кажись, к праотцам пора, а я всё – живу, живу, да курево только порчу.

Оставив замечание собеседника без ответа, Князь перевел разговор на другую тему:

— А что ж ты, батя, не имея денег на перекрытие, старую крышу-то разобрал? Хоть какая-то, да была! Всё лучше, чем никакой.

— Глубоко, — пыхнул дымком старик. – Даже не знаю, что тебе и ответить…

— Или тебе кто-то крышу начал перекрывать, да потом передумал, что ли? – высказал догадку Князь.

— А ты, случайно, не следователем работаешь? – улыбнулся в ответ старик. — Прямо комиссар Катанья. Аж страшновато с тобой становится.

После секундного замешательства Князь скромнее уже спросил:

– Картошки нажарить сможешь?

— Смогу, — подтвердил старик.

— А огурец моченый, кус хлеба, чаек у тебя найдутся?

— И даже колбаска докторская, — в тон ему подтвердил старик. — Пара яиц, молоко, сметанка. И водочки пошукаем…  

— А гвозди там, рубероид?

— Это всё – без проблем.

— Ну, что ж, тогда завтра, с утра пораньше, жди меня с жареною картошкой. Стропил я в коровнике наберу, — кивнул Князь на рухнувшие развалины из бревен и красного кирпича, топорщившиеся из зарослей сухого борщевика, шуршавшего в метрах пятидесяти от них. – Меня Князем зовут, – протянул он вдруг руку хозяину усадьбы.

— А меня – Юрием Николаевичем, — обменялся с ним крепким рукопожатием радостно улыбающийся старик.   

Так вот и познакомились мало кому известный современный русский писатель Юрий Николаевич Леонов с героем нашей правдивой повести, чьё прозвище, как мы знаем, Князь.

Сразу же после этой, как потом оказалось, судьбоносной встречи Князь в последний раз возвратился в крошечное селенье Постниково, в Иоанно-Богословский мужской общежительный монастырь, где и поставил в известность своего непосредственного начальника, пятидесятидвухлетнего сторожа Кузьмича: так, мол, и так; дядь Коля, с завтрашнего утра я ненадолго уйду на хутор, здесь рядом, под Константиново, помогу там одному местному старику покрыть крышей его хибарку.

Выслушав Князя, сторож Кузьмич сказал:

— На хутор, говоришь? Понятно: надоело за так колпачить? Правильно рассуждаешь: ты еще молодой, не пьющий, можешь и в люди выбиться. Только учти, родной, осень уж на носу. А с первыми холодами сюда столько бомжей навалит, что я даже не знаю, сможем ли мы тебя взять на постой обратно?

— Спасибо на добром слове, — насмешливо хмыкнул Князь и двинулся было в барак, чтобы в последний раз провести там ночь и подсобрать узелок с вещичками.

— А то, лучше прямо сейчас бы шел, — вдогон ему выдал сторож. – Чего до утра тянуть? Только казенные нары зорить.

— И то так, — ответил Князь и тем же холодным дождливым вечером, даже не попрощавшись с духовником обители, со всегда к нему добрым и вдумчивым о. Авелем, отправился ночевать к Леонову.

Переночевав у Юрия Николаевича на полатях наспех протопленной русской печи, на утро следующего дня Князь приступил к ремонту.

В течение двух часов он разобрал стропила с заброшенного коровника и, перетащив их оттуда во двор усадьбы, поднял их одно за другим на дом. Там он снова собрал стропила и, покрыв их новеньким рубероидом, настелил помаленьку шифер. Когда же крыша у развалюхи, наконец-то, была покрыта, Князь перешел к ремонту внутренностей избы: сорвал со стен старые, выцветшие обои и подготовил бревна к проклейке фактурных, новых. Всё это время, пока Князь тянул на себе ремонт, хозяин приокского хуторка жарил ему картошку, заваривал крепкий душистый чай и развлекал нечаянного строителя всевозможными анекдотами из жизни русских писателей и поэтов. Так постепенно выяснилось, что Юрий Николаевич вел курс современной прозы в Московском литинституте и только после сдачи весенне-летней сессии переезжал из столицы к себе на дачу, сюда, на Оку, в Есенинские места. Месяц тому назад группа его студентов, приехавшая к учителю пересдавать «хвосты», предложила маститому литератору перекрыть ему заодно и крышу. Леонов «по глупости» согласился. Тогда начинающие писатели бодренько сняли с дома старую, в пятнах мха и источенную жучками щепу, разворотили затем прогнившие во многих местах стропила; а на остаток денег, под прикрытием темноты, даже не разобрав с закрытою сессией зачетки, втихаря сбежали назад, в столицу. Оставили, правда, на кухонном столе записку: так, мол, и так: уехали подсобрать денег для настоящих кровельщиков. Да только уехали, и – с концами. Так и остался маститый мастер дописывать свой роман в стареньком домике на берегу Оки, пусть и без крыши над головой, зато с аккуратно затянутым над письменным столом и койкой, — огромным прозрачным куском клеенки, — почерневшим от копоти потолком.

Благо, то лето выдалось на удивление засушливым, так что до самого прихода Князя потолок так ни разу и не подтек, почему и не обвалился.

— Я ежедневно молился Богу, чтобы свершилось чудо, и Он бы послал мне кровельщик, — завершил свой рассказ Леонов. – И Он, как ты видишь, послал тебя, — неуверенно зыркнул Юрий Николаевич вначале под потолок и только потом — на Князя, тщательно выгребавшего жареную картошку щепоткою хлеба из сковородки.

Сунув щепотку с хлебом в широко распахнутый, поблескивающий от жира рот, Князь откинулся на спинке кострубатого сельского стула и, ковыряя спичкой в зубах, икнул:

— Представляю, чего они там напишут, коли с крышей и то не справились.

— Не понял связи? – удивленно взглянул на него Леонов. – Они ведь писатели, а не кровельщики. С крышей не справились, может, роман хоть какой напишут.

— Вот именно, хоть какой! – поднимаясь со стула, с ленцой потянулся Князь. – Писатель – это Писатель! Взялся, — умри, но сделай! А если ты даже с шифером в штаны навалял и ходу, то какой из тебя писатель?! За бабки любую муру — пожалуйста. А где надо Правду будет!.. Ладно, пойду я, сосну часок. Что-то меня кемарит. Потом потолок докрашу.

Вот так, в разговорах о «самом главном» дача и ремонтировалась. Вначале выровнялись углы, затем отмылись от копоти стены и потолок. И, наконец, засияли новыми светло-коричневыми обоями большая, с русской печью, кухонная половина дома и небольшой, примыкающий к ней, писательский кабинет.  

В то лето разыгрывался как раз очередной чемпионат мира по футболу, так что в перерывах между наклейкой обоев и выносом мусора на развалины поросшего борщевиком коровника, Князь и Юрий Николаевич усаживались бок о бок на старый поскрипывающий диван. И, наблюдая за битвами лучших футбольных сборных мира через экран небольшого, еще советского телевизора, громко и от души «болели». Чемпионами мира стали в тот год французы, с легкостью и изяществом одолевшие в финальном матче самих трехкратных обладателей этого титула, грозных для всех бразильцев, причем ни как-нибудь одолели, а разгромили, как кутят: 3-0! То-то тут было радости у двух полоумных русских: у маститого московского писателя-интеллектуала и у помогающего ему с ремонтом, бездомного, скитающегося по Руси бомжа! Болели они, естественно, за слабейшего, — так уж у нас, на Святой Руси, исстари повелось. Поэтому после победы заведомых аутсайдеров, симпатичных и боевых французов, открыто и несказанно радовались: кричали и обнимались так, будто это не сборная Франции победила, а выбились в чемпионы мира российские футболисты.

Выпив же пива на брудершафт и вдоволь повеселившись, Князь и Писатель вышли из дому, на крылечко. И там, охлажденные окским бризом, мягко пахнувшим на них из темени, вдыхая запахи разнотравья, реки и ночного леса, дружно и слаженно вдруг запели:

— «Ямщик, не гони лошадей»…

А чуть погодя, созерцая крупные подмигивающие звезды, затянули на пару:

— «Выхожу один я на дорогу», «Ты жива еще моя старушка?», «Не жалею, не зову, не плачу» ….

Осенью, когда ремонт дома был уже завершен, и дача смотрелась совсем как новенькая, — Князь не только покрасил её снаружи в ослепительно синий цвет, но даже украсил окна вырезанными из старых консервных банок затейливыми узорами, — к вновь сколоченному из длинных жердей забору подрулила подержанная светло-стальная «Шкода».

Осыпаемые мелкой осенней изморосью, из салона машины выбрались высокий худой, чем-то очень похожий на самого хозяина дачи тридцатипятилетний мужчина в кепке, сын Юрия Николаевича, Олег, — и его толстенькая, с отдышкой, семидесятипятилетняя мать, — супруга Леонова, — Ирина Петровна.

Поохав, поахав и вволю налюбовавшись плодами Князевого ремонта, сын и жена писателя принялись собирать хозяина хуторка к заранее запланированному отъезду. Дача – дачей, но жизнь – есть жизнь; и даже в восемьдесят шесть лет в эпоху «шоковой терапии», когда привычный уклад жизни по всей стране ломается, а зарплаты нигде не платят, — мужчина обязан, если, конечно, ещё в силах, зарабатывать деньги на содержание им созданного семейства.

Распихав баулы с черновиками и с писательскими одеждами по багажникам иномарки, семейство Леоновых по традиции решило присесть на минутку перед отъездом. И только теперь, когда переездная суета несколько улеглась, Юрий Николаевич и его супруга, наконец-то, вспомнили о герое нечаянного ремонта.

Взглянув на него, застывшего с удочками подмышкой у выхода из избы, Юрий Николаевич с легкой неловкостью поинтересовался:

— А ты – как же? Теперь – куда? А то, если что, поживи хоть здесь. В марте я снова сюда заеду. Будем с тобой огород копать. К Есенину вместе сходим.

— Зачем же до марта ждать? — ласково улыбнувшись Князю, возразила супругу жена Леонова. – У молодого человека руки, можно сказать, золотые. А в нашей квартире, если ты помнишь, еще со времен Олеговой свадьбы, то есть двенадцатый четвертый год, как ремонта не было. Вот и пускай он к нам в гости едет. По музеям его поводишь, на Красную площадь свозишь, а заодно уж он нам ремонт по старой дружбе сделает. На евро – он не потянет, но хотя бы уж косметический.

— А что?! И — правда! – несказанно обрадовался Леонов. – Вместе будем и дальше жить! Песни тихонечко петь на кухне. На балконе – о вечности размышлять! Я тебя по писательским дачкам, по Переделкино повожу! Патриарха увидишь во время службы. А даже с самим патриаршим духовником, со старцем Кириллом (Павловым), может быть, приведется свидеться? Ну, что, соглашайся, Князь! Едим. Кончай выпендриваться.

И Князь, покобенившись для порядка, в конце концов, с радостью согласился.

Глава № 8: «МОСКВА, МОСКВА…»

Москва встретила Князя ласково и радушно. С первых же дней ремонта, пока подсыхали выровненные под поклейку обоев стены, либо же поджидали подвоза внезапно закончившегося цемента, хозяин писательской трехкомнатной малогабаритки, Юрий Николаевич Леонов, действительно, принялся выводить заезжего Князя «в люди». Не единожды они вместе побывали на всевозможных писательских презентациях, побродили по Красной площади, поглазели на проституток, впервые за годы после советской власти в изобилии появившихся на Тверской. Но с особой торжественностью и с какою-то непонятной для вчерашнего атеиста трепетностью Юрий Николаевич упорно возил «товарища» по православным монастырям и храмам.  Так он устроил Князю экскурсии по вновь открывшимся Даниловому, Донскому и Новоспасскому мужским монастырям. На Успение Богородицы они побывали на службе в Троице, к Усекновению главы Иоанна Предтечи Юрий Николаевич с трудом достал пригласительный на Патриаршую службу в Московский Кремль, а уже к концу сентября, на праздник Крестовоздвижения, Леонов свозил своего питомца в патриаршую резиденцию, в Переделкино. Одним словом, за отсутствием достаточного количества денежных средств, бесшабашного ремонтера вдоволь питали пищей духовной, не забывая при этом, вполне естественно, и о пище земной, телесной. Блинчики, борщ, пельмени, докторская колбаска, сыр, молоко, сметанка, а по праздничным и воскресным дням ещё и стаканчик пива, а то и стопарик водочки, естественно, доставались Князю наравне со всеми домочадцами литератора. Все они ели всегда за одним столом, — Писатель, его Жена, Сын, Внучка, три кошки, собака Динка, декоративная крыса Нюшка и приживалец-ремонтник, — Князь. Во время застольного разговора Юрий Николаевич любил посетовать на то, что вот-де, он — старый, маститый мэтр, в условиях победившего рыночного капитализма, под занавес своей длинной, тяжелой жизни вынужден зарабатывать деньги на пропитание, торгуя по самым сомнительным ООО и фирмам купленным оптом чаем.

От этих душещипательных разговоров Князю становилось как-то не по себе. И он просто не мог намекнуть Писателю о том, что у него износились в хлам единственные трусы, а с чужой ноги, адидассовские кроссовки ещё чуть-чуть и совсем развалятся.

Так вот они и жили: вместе с Юрием Николаевичем клеили обои, перестилали паркет в гостиной, обкладывали модным итальянским кафелем ванну и туалет. Когда же пришел конец и этому, уж московскому, «за похлебку и хлеб» ремонту, весьма довольный им и своим новым знакомцем Юрий Николаевич, угощая Князя стаканчиком доброго красного вина, сказал:

— А ну-ка, откушай, Князь! Настоящее грузинское «Киндзмараули»! Только не пей ты залпом! А по чуть-чуть, глоточками. Да придержи во рту, покатай-ка его по нёбу. Ну, как тебе букет, — чувствуешь? Во, винцо-то! Ты такого, брат, отродясь не пробовал!

— Угу, — согласился Князь и, ощущая себя последней, ничего не чувствующей дубиной, с трудом заглотнул сладковато-кислую, перегревшуюся во рту байду.

— Ну, вот, Князь, ремонт и закончен, — поставив фужер на скатерть, перешел Писатель уже к насущному: — Спасибо тебе, родной. Я тут тебе два адреса подобрал. И даже словцо замолвил, чтобы тебя пристроить. Гляди, вот, храм Параскевы Пятницы. Это —  в Бутово, здесь, под боком. Но если захочешь поближе к старцу, да к Патриарху Всея Руси, то во тебе телефончик Татьяны Дмитриевны, старосты Патриаршей резиденции в Переделкино. Куда душу твою потянет, туда, брат, и обращайся. Кров и еду тебе обеспечат, а вот насчет зарплаты, — как уж договоришься.     

Глава № 9: В ХРАМЕ ПАРАСКЕВЫ ПЯТНИЦЫ.

В храме Параскевы Пятницы, что в Северном Бутово, Князь проработал совсем недолго. Как им и ожидалось, игуменья женской монашеской сестринской общины, матушка Серафима, почти с первых же слов знакомства, потупившись, сообщила:

— Община наша бедная. На ремонт храма, и то, как видишь, денег не достает. Так что не обессудь: не с чего нам зарплату рабочим своим платить. Вот, если бы ты, к примеру, во славу Божью согласился помочь нам отстроить храм, – тогда бы мы тебя с радостью в вагончике поселили бы: одежонку какую американскую с гуманитарной помощи – обязательно подобрали бы. Да и кормили б как на убой. А вот с деньгами – туго.… Ну, разве разбогатеем, тогда и тебе подкинем…

Выбор у Князя был невелик: либо за трапезу и крышу над головой перезимовать в тепле, да и, к тому же еще, в столице(!), либо в свободный полет бомжа…

Вот он и согласился.

Послушание ему дали вполне посильное: двор подметать, смотреть за порядком во время службы, да грязных, особо наглых бомжей и нищих за калитку храмового забора без лишнего шума и слез спроваживать.

Поселили его в бытовке: нары, скученность, запах смердящих порток и пота. Ну, да Князю не привыкать: с утра, подхватив метлу, пошаркал на улице до обеда. А там, отобедав, чем Бог послал, снова чуток пошаркал. Нищих, бомжей «построил», с послушницей поякшался, сходил вечерком на «службочку», поужинал и ко сну.

В этом нехитром спокойном ритме Князь протрубил всю зиму.

Глава № 10: ЛЮСТРА

На Рождество же игуменье Серафиме какие-то странные благодетели, вместо привычного конвертика с пожертвованием на храм, подарили зачем-то люстру, — огромную, театральную, из чистого хрусталя и стали. Не ведая, что с ней делать, матушка Серафима в сердцах попросила Князя выбросить раритет на храмовую помойку.

Суя люстру в мусорный бак за храмом, Князь вдруг вспомнил о том, что у его приятеля, известного русского литератора — Юрия Николаевича Леонова нет в доме не то, что люстры, но даже приличного абажура для настольной лампы в прихожей. И тогда он впервые со времени их разлуки решил позвонить Писателю.

Леонов обрадовался звонку. Узнав же от Князя еще и об этой роскошной веще, по-приятельски бескорыстно сохраненной ему в подарок, в тот же вечер на пару с сыном подкатил в монастырь на знакомой «Шкоде». И, бережно загружая люстру на заднее сидение иномарки, растроганно улыбнулся Князю:

— Спасибо, Витя. Не пропадай. И если что, звони. Да и заскакивай, не стесняйся. Мы с Ириной Петровной всегда тебя рады видеть.

Прощаясь у выезда со двора, они обменялись с Князем крепким мужским рукопожатием. И серебристая «Шкода-Фабия», осветив светом фар вагончик, за железною дверью которого располагалась ночлежка Князя, навсегда укатила в ночь.

Глава № 11: БЕСНОВАТАЯ. ПЕРВЫЙ «ДУХОВНЫЙ» ПОДВИГ

С первой весенней слякотью, когда Князь раскладывал половую тряпку на порожке двери в притвор, в храм незаметно вошла дородная краснощекая тетка в собачьей шубе и в вязанной красно-бардовой шапочке.

Вечерняя служба была как раз в самом преполовении. Минутою раньше выключили все лампочки, освещавшие помещение, и крепкий дородный батюшка в черном священническом облачении, рыжебородый о. Георгий, едва освещенный спереди одиноко горящей на аналое свечкой, вычитывал у закрытых алтарных врат положенные молитвы. 

На игуменском месте, у алтаря, дремала матушка Серафима.

Рядом толпилась стайка молоденьких инокинь и послушниц.

А между ними и дальней дверью, у которой возился Князь, в темной громаде храма, стояли всего лишь две одиноких бабки в длинных, до щиколоток, пальто и в теплых платочках на головах. 

Нежданная посетительница, поравнявшись с одной из них, вдруг вынула из-за ворота шубы огромный столовый нож и, глухо, мужиковатым голосом, пробасила:

— Сейчас я вас резать буду! – и двинулась на послушниц.

От неожиданности и страха обе стоявших поблизости от неё старушки даже не шелохнулись.

Стайка же инокинь и послушниц, испуганно оглянувшись на приближающуюся к ним «Даму», только кротко перекрестились и дружно попятились за роскошный дубовый стул с сидящей на нем игуменьей.

Игуменья, в свою очередь, при виде розовощекой тетки, с огромным поблескивающим ножом в руке медленно надвигавшуюся на неё из темени, только то и смогла, что поднять повыше свой серебряный игуменский наперсный крест и, как могла, защитилась им.

В эту секунду всеобщего замешательства только Князь и не растерялся. Замечая одетую в шубу тетку, враскачку, не торопливо, приближавшуюся к монахиням, он решительно отшвырнул в ведро грязную половую тряпку. И, стремительно подскочив к неожиданной посетительнице сбоку, преграждая собою ей путь к игуменье, спокойно остановился.

— Уйди, Князь! – глухими мужиковатым басом зло зарычала краснощекая на Князя и замахнулась на него ножом. – Уйди, а то хуже будет!   

Однако Князь даже не шелохнулся. Проявляя завидную хладнокровность, он просто пошел на тетку. И та, наконец, сдалась: всё ещё замахиваясь огромным столовым ножом на Князя, она вдруг попятилась от него. А потом повернулась и, зарычав, бросилась вон из храма. 

Князь молча двинулся вслед за теткой.

Выйдя за двери храма, в холодных вечерних сумерках он молча преследовал краснощекую вплоть до храмового забора. И только, когда та, в ужасе покосившись через плечо на Князя, отбросила нож в канаву и выскочила за калитку, Князь резко остановился, постоял на ветру, послушал, как удаляются в темноте шлепки теткиных бот по грязи и, не спеша, пошагал обратно.     

Когда он снова вернулся в храм, его тотчас же окружили присутствовавшие на службе старушки, монахини и послушницы. Все они дружно принялись благодарить «героя». Одни – называли его «спасителем», другие —  «настоящим мужчиной» и «молодцом». Игуменья же сестричества, грузная мать Серафима, так та и вовсе окрестила его «блаженным».

— Вы слышали, как эта бесноватая назвала его по имени! – возбужденно втолковывала она послушницам. — Откуда ей было знать, как мы его зовем? Бес ей открыл, вражина! А кого знают по имени и пуще чумы боятся бесы! Ясное дело, – святых, блаженных! Выходит, наш Князь — блаженный! Дай-ка я тебя поцелую, милай! – и она, обняв донельзя смущенного «избавителя», троекратно облобызала Князя в слегка обросшие густой однодневной щетиной щеки.

То-то тут началось! Все сестричество, позабыв о том, что они все же монахини, а не просто шальные девки, с трудом оправившиеся от ужаса, начали взапуски целовать «героя». Так что Князь лишь смущенно вздыхал да крякал, подставляя для поцелуя то одну, то другую щеку.

Когда же дошла очередь поцеловать его очередной молодой послушнице, то по жаркости поцелуя и по тому, как будущая монахиня привлекла его голову в свои теплые пухленькие ладошки, Князь понял, что время его работы в очередном женском монастыре подошло к концу. И что пришла пора отыскать Писательскую записку с телефоном Татьяны Дмитриевны — старосты Патриаршей резиденции в Переделкино.     

Глава 12: «ПАТРИАРШАЯ ДАМА» — ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА.

Прежде, чем приступить к рассказу о злоключениях Князя в вышеупомянутой резиденции, хотелось бы вкратце сказать ещё пару слов и о его грядущей начальнице, тогдашней грозе всех батюшек и даже архимандритов, «патриаршей даме», — Татьяне Дмитриевне.

Толком о ней никто ничего не знал. Было известно лишь, что появилась она в Москве вместе с вновь избранным Патриархом, Алексием II, переселившимся в Переделкино вскоре после патриаршей интронизации из Санкт-Петербурга. Досужие языки как-то сразу распространили, что была-де Татьяна Дмитриевна в Ленинграде простой актрисой, родила там внебрачную дочь, Светлану, да и пришла потом к Православию, не известно какими судьбами втеревшись, в конце концов, в ближайшее Патриаршее окружение. Причем настолько плотно она к Патриарху втерлась, что кроме неё, да парочки питерских монахинь, ставших потом Алексиевыми келейницами, в этом «ближнем патриаршем кругу», в общем-то, никого и не было. Кто же она в действительности, да и какое место занимала при Патриархе на самом деле – до сих пор ничего не ясно. Зато власть, которою ей позволили патриарши батюшки захватить, была, что называется, – безграничной.     

    Так уж у нас, на Руси Великой, ещё исстари повелось, что какой-нибудь золотушный служка, подававший с утра кафтан или ендову рассолу проснувшемуся с похмелья князю, мог заодно уж решить судьбу и целой волости, а то так и всего княжества. Впрочем, должность Постельничих и Кормилиц существовала еще с Шумер, и с помощью этих никому, в общем-то, не известных бабушек-повитух, стряпчего или спальника разрушались порой великие дерзкие начинания и приходили к власти ничтожнейшие из смертных.

Потому-то на должности Ключарей, Постельничих и Кормилиц в «те времена» подбирали самых близких себе и верных. И только, вот, в наши дни, в суетную эпоху рыночной демократии, когда все норовят оказаться сверху и никто никому по большому счету больше не доверяет, на такие высокие и ответственные посты изредка воспаряют люди, чем-то сродни героине следующих трех глав нашего правдивой были, — вышеупомянутой Татьяне Дмитриевне.              

 Крепкая, симпатичная, очень общительная и хваткая, она появилась в Москве, а, точнее, в Патриаршей резиденции в Переделкино, как я уже сказал, одновременно с вновь избранным Патриархом Алексием II (Ридигером). Всегда улыбающаяся и щедрая, особенно – на посулы, она сразу же привлекла к себе внимание и сердца всех сирых, убогих и обойденных. В их числе, как ни странно, оказались не только дворники, храмовые уборщицы, сторожа, слесари-сантехники, разнорабочие и посудомойки: так сказать, самый низ патриаршей дворни. Но, как со временем потом выяснилось, в когорту людей несчастных и несправедливо обиженных вошли все священники и кассиры, казаки, бухгалтера, повара и даже архимандриты. На многозначительные ужимки и намеки на то, что Татьяна Дмитриевна при встрече с Первосвятителем обязательно им поможет, почему-то сразу отреагировали практически все обитатели резиденции.  Так грозный с виду Архимандрит Геврасий тотчас же приказал Гостиничному вселить «патриаршую даму» в лучшую комнату в общежитии; а многоопытный эконом – иеромонах Мефодий, потеснив с должности церковного старосты своего сводного брата Виктора, зачем-то устроил для «старой знакомой» его Святейшества прекрасный плацдарм для её будущих махинаций и злоупотреблений. Одним словом, Новая «Патриаршая Дама» выжала из своего скромного положения попутчицы Патриарха при переезде возможный житейский максимум. И, будучи по натуре несостоявшеюся актрисой, тотчас принялась «делать роль» Первой Церковной Леди. Но так как сценария для этой роли прописано ещё не было, то в каждом своем контакте с окружающими её людьми она по чуть-чуть и поддавливала на всех, чисто интуитивно пытаясь определить границы дозволенного ей ролью.

Так, в разговоре с храмовою уборщицей Татьяна Дмитриевна словно бы ненароком слегка оскорбила ту; а, встретившись в трапезной с неопрятно одетым поваром, немного грубее, чем полагается, отчитала за неопрятность. К заезжему батюшке из провинции отнеслась и того диковиннее: поговорила с ним очень сухо, без должного пиетета. А со своим непосредственным благодетелем, местным архимандритом, позволила себе шутку, явно не допустимую в контакте с лицом духовным.

Одним словом, Татьяна Дмитриевна испытывала судьбу. И так как русские люди при встрече с явным открытым хамством в первый момент пасуют, а в храме и возле храма, в силу потерянности традиций, начинают взасос смиряться; то вскоре «Новая русская патриаршая дама» с удивлением для себя и с радостью обнаружила, что границ-то у её роли практически нет совсем. Так что за пять-шесть лет жизни при Патриархе милая бойкая хохотушка с легкою поволокой в карих, немного раскосых глазках незаметно преобразилась в толстую, необъятных размеров бабищу со всегда недовольным видом лениво слонявшуюся по храму либо ж по садику и по дворикам четырехэтажной, в классическом стиле, сине-каменной резиденции. Храмовые ж уборщицы, слесаря, дворники, сторожа, врачи и посудомойки, кассиры и белые батюшки, повара, плотники, казаки и даже сам архимандрит Геврасий старались держаться как можно дальше от этой вечно брюзжащей, колкой и грубой со всеми тетки. И именно в эту пору окончательно преображения неудавшейся питерской Ии Савиной в конченную «Патриаршую даму» Князь и вспомнил о той записке с номером телефона, которую на прощанье, сразу после ремонта его квартиры, сунул ему в кулак маститый московский мэтр, писатель – Ю.Н. Леонов.

Глава № 13: ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ТАТЬЯНОЙ ДМИТРИЕВНОЙ

В ответ на звонок и дальнейшие прояснения, что ему-де записку с номером дал Писатель — Юрий Николаевич Леонов, Князю в ухо задребезжало гнусаво-насмешливое хмыканье, и после довольно громкого, нарочито-разморенного зевка, квакающий ленивый голос, в конце концов, произнес:

— Ладно, писательский холлуин, подъезжай уже, так и быть. Поглядим, какой ты там, в корень, Князь.

Так что, даже не выехав из Москвы, Князь уже понял, что совершил ошибку, и в дальнейшем ни по какой протекции ему больше устраиваться не надо. Всё равно ведь придется вкалывать практически задарма, а дураки, или, по-православному – «рабы Божии» и без протекций везде желанны.

Когда Князь предстал перед ясные очи Татьяны Дмитриевны, та, молча выслушав, что ни паспорта, ни трудовой книжки, ни вообще каких-либо документов при Князе нет, насмешливо ухмыльнулась:

— А как же ты, брат сердешный, с писателем познакомился? Как персонаж его будущего романа о жертвах рыночной демократии? Или возле пивного бара помаленьку сошлись характерами?

И на сбивчивый Князев рассказ о том, как он на самом деле познакомился с известным московским литературным мастером, Татьяна Дмитриевна бесцеремонно оборвала его:

— Ладно. Хватит мне заливать. А то разжалоблюсь и заплачу. Ступай, вон, в бытовку, к дворникам, да пусть тебе по протекции метлу поновее выдадут. Будешь мести за храмом: с семи до двенадцати, там – обед, и с двух до шести, до ужина. А после ужина – вон в ту двухэтажку двигай: там у нас трудники обитают. Скажешь, что от меня. Пусть тебя для начала в келью к таджикам определят. Ну, а если ты и действительно такой у нас «православный», к молдаванам переселю. Ладно, ступай, ступай. Некогда мне с тобою тары-бары тут растабарывать.

Глава № 14: «РАЙ НА ЗЕМЛЕ»

Русская пословица гласит: «Что Бог не дает, всё – к лучшему». И это не просто фраза, но постепенно вызревший плод духовного опыта множества поколений.

Впрочем, судите сами: в который уж раз сбежав от, может быть, только ему и кажущегося соблазна, Князь угодил в компанию к пяти правоверным труженикам-таджикам, снимавшим комнатку у Патриаршей Дамы и ежемесячно выплачивавших ей дань в размере едва ли не половины их месячного оклада. По сравнению с обитанием в столичном прихрамовом вагончике, здесь, на станции Переделкино, в лимитческой двухэтажке, расположенной в двух шагах от вечно грохочущих электричек,  в метрах трехстах от храма и белокаменных патриарших стен, Князю стало намного суетней, стесненней и внутренне неуютней. Приходилось все время жить с чужими по духу тебе людьми, слушать их тихие печальные разговоры на непонятном тебе наречии и поневоле участвовать в их ежедневно повторяющихся мусульманских странностях. Скажем, Князю было забавно и довольно смешно наблюдать за тем, как взрослые, в общем-то, мужики в свой рамаданский пост занавешивают халатами от всевидящего Аллаха окна и от захода солнца и до рассвета  втихаря насыщают плоть запрещенными им в эти дни Кораном молочно-мясными блюдами; как они моют множество раз на дню ноги перед намазом и как смешно и нелепо молятся, возлежа на коленях в сторону Мекки на специальных молельных ковриках. И, тем не менее, уважая чужие и чуждые ему нравы, Князь наловчился являться в комнату только уже ночь-заполночь, когда таджики, совершив свой последний на дню намаз, уже отходили гурьбой ко сну. А поднимался он с нар задолго до первого их намаза. И, перейдя через площадь, которая замыкалась длинной средневековой белокаменной монастырской стеной с золочеными куполами храмов, высящихся за нею, тотчас же направлялся мимо двух сонных казаков-охранников, круглосуточно дежурящих у ворот. Попав в небольшой, уютный, с несколькими замшелыми могильными камнями под вековыми кленами прихрамовый дворик, — отсюда открывался прекрасный вид на четырехэтажный, в классическом стиле, сине-белый дворцовый комплекс с небольшим палисадником перед входом, — там обитал Патриарх, Алексий II, — Князь сворачивал к себе, в будочку. А вскоре, из этой будочки, — в ней хранились тазы и метлы, — Князь появлялся уже в халате, с огромной, с кривым держаком, метлой и начинал подметать дорожки в палисаднике перед Дворцовым Комплексом — обителью Патриарха.

Под шарканье Княжьей метлы об асфальт двора казаки-охранники умывались и, вскипятив в стакане воду на кипятильнике, принимались пить первый утренний крепко заваренный и запаренный под казачьей папахой чай.

Зачастую они предлагали Князю взбодрить себя парой глоточков чая. И

тот обычно не возражал.

   Попивая с утра пораньше чай в каптерке у казаков, Князь искренне улыбался окружавшим его парням в новеньких камуфляжных формах и от преизбытка чувств начинал незаметно творить молитву.

   И было ведь отчего возблагодарить Творца!

   Перед ним, в лучах восходящего на востоке солнца – вставал дивной красы, сине-бело открашенный, с причудливою лепниною вокруг продолговатых стрельчатых окон, многоэтажный каменный Патриарший Дом. Перед дворцом зеленел газон и круглые небольшие клумбы с самыми разнообразными, сладко пахнущими цветами. Между клумб и аккуратно подрезанных, похожих на изгороди кустов – переплетаясь и расходясь, вились асфальтовые тропинки. В первый же день Княжьего пребывания в резиденции, на одной из них, в белом широкополом хорошо отутюженном холщевом подряснике, вдруг появился Сам Патриарх Алексий II. Среднего роста, крепенький, с крошечным, в старинном кожаном переплете, приоткрытым молитвословом, он тихо бродил себе между кустами роз, и Князь поневоле дрогнул. И, впервые увидев перед собой живого и здравого Патриарха, на мгновение обалдел. Но уже в следующую секунду, отставив метлу под иву, решительною походкой двинул к Его Святейшеству.

— Куда?! – зашипел на него Казак. – Туда нельзя! Вернись!

Да только Князя его шипение все же не удержало. Лишь на какую-то долю мига он в смущенье замедлил шаг, но ноги, казалось, сами несли его к Патриарху; и вот уже, не сказав ни слова, но решительно подошел к замершему возле куста роз Святейшему и, аккуратно сложив мозолистые ладони в лодочку, обратился с улыбкою к Патриарху:

— Благословите, батюшка!

 С легкой радостною иронией сверху вниз посмотрев на Князя, Патриарх благодушно его поправил:

— Какой я тебе батюшка? Ваше Святейшество!

— Ну, Ваше Святейшество… — смущенно промямлил Князь: — Простите, благословите.

Степенно и радостно благословляя Князя, Патриарх поинтересовался:

— Новенький?

Князь утвердительно закивал:

— Ага.

— Как зовут?

— Виктор… Виктор Яковлевич. А по-простому – Князь.

— Ничего себе по-простому, — рассмеялся бисером Патриарх. – Если князь, то Ваше Сиятельство. Или всё-таки – Ваша Светлость?

— Да нет, я не князь, а – Князь, — как умел, оправдался Князь, — Ну, просто, прозвище у меня такое.

— Ах, прозвище, — все еще тихо лучась улыбкой, посерьезнел Патриарх. – Ну, тогда – хорошо, ступай. Мне перед службой помолиться надо. Как-нибудь в следующий раз встретимся, посудачим. Ты, я надеюсь,  надолго к нам?

— Пока не выгонят, — по-солдатски твердо отчеканил Князь.

— Не выгонят, — успокоил его Алексий II. – Если честно работать будешь. Чаще молись, не пей, вот задержишься здесь надолго. А то так и навсегда. Тебе, как я вижу, у нас понравилось.

— А то! – огляделся в восторге Князь. —  Рай на земле, и — только!

— Цветочки – это ещё не рай, — посуровел Алексий II. – Где много роз, там и шипов изрядно. Будь осторожен, Князь. Иначе засмотришься на цветочки, и издерешь всё своё Сиятельство.

Патриарх в задумчивости прищурился, и его бесконечно добрые, лучащиеся глаза блеснули вдруг, будто сталь, мужественностью и холодом.

Затем он, так же неспешно, как подступил к кусту, повернулся спиною к Князю и мягкой величественной походкой прошествовал по дорожке в сторону бело-синего, венчающего палисад дворца.

Когда Князь вернулся назад, к казакам, те взапуски зашикали на него:

— Ты, чего, ошалел, мужик?! Нас же за это уволить могут! Ну, куда ты без спросу лезешь?!

— Так я только… благословился, — потянувшись к метелке, смущенно проблеял Князь.

— Благословился он… — сплюнул в сердцах плечистый пожилой казак. – А у меня, под Керчью, шестеро шеегрызов. И матка – бревном лежит. И куда мне потом прикажешь, если отсюда кышнут? – оголил он вдруг перед Князем деревянный протез на своей руке.

— Я больше не буду. Честно, — потупился, стушевавшись, Князь.

— Сомневаюсь! – не поверил ему пожилой казак: – Кто раз на буфет попер, тот обязательно снова вляпается.    

 Правда, через секунду, он уже мягче спросил у Князя:

— А про что вы там, с Патриархом, так долго перетирали?

— Да я его батюшкою назвал. А он мне ответил, что к Патриарху надо – «Ваше Святейшество» обращаться. Ну и пошло-поехало. Я сказал, что меня, чтоб проще, «Князем» всю жизнь зовут. Ну, а он у меня и спрашивает, так как к тебе обращаться: «Ваше Сиятельство» или «Ваша Светлость»?

— Ну, и ты ему что на то? – сузил глаза Калека.

— Да, ничего. Прозвище, говорю, мол, такое — Князь. Никакой я не светлость и не сиятельство?! А так – полубомж детдомовский.

— А-а-а, — протянул пожилой казак, после чего сказал: – А мы-то уж, брат, решили, что ты у нас настоящий! Так пятками засверкал, что мы тут едва на попа не сели! Собирались сиятельством тебя звать, а ты, оказывается, детдомовский! – и они вместе с напарником по наряду громко насмешливо рассмеялись.

Так вот впервые в жизни Князь встретился с Патриархом. А потом были сотни подобных встреч, во время которых его Святейшество то ласково и с любовью, а то вдруг серьезно и даже с какой-то тоской в глазах беседовал с новым дворником, а вокруг — шелестели листвой кусты роз и рододендронов, а за ними вставал, замыкая ухоженный палисад, бело-синий дворцовый комплекс.

Глава № 15: ВСЕРОССИЙСКИЙ СТАРЕЦ – КИРИЛЛ (ПАВЛОВ)

Кроме его Святейшества, за высоким белокаменным забором Патриаршей резиденции, жил ещё один всем известный, достойнейший человека. Это был сухопарый, седой монах практически всегда в сереньком, видавшем виды подряснике, — Патриарший духовник и величайший старец конца двадцатого – начала двадцать первого веков, — Архимандрит Кирилл (Павлов). Двухэтажный каменный особняк, на втором этаже которого находилась его небольшая келья, располагался практически рядом с храмом, в метрах пятидесяти от двери, что выводила из алтаря во двор. Каждое утро отец Кирилл бодро вышагивал из-за двери каменной двухэтажки и, чинно благословляя всех, поджидавших его в небольшом заалтарном дворике, переходил в алтарь. После службы он той же бодрой старческою походкой появлялся из алтаря и, облепленный толпой паломников, поджидавших его за храмом, направлялся в известную двухэтажку. Казалось, приметить кого-то из посторонних, толпившихся во дворе, между храмом и двухэтажкой, было практически не возможно. И, тем не менее, когда вместе с толпой паломников к нему за благословением впервые пробился Князь, старец, неспешно и очень выверено осеняя его крестом, заметил ему с улыбкой:      

— Раньше меня встаешь. И заметаешь тщательно. А молишься или нет?

— Стараюсь, — вжал голову в плечи Князь.

— Вот тебе и юродство! – как бы в ответ на былые его мечтанья ответил о. Кирилл. — Юродивый – это тот, кто не для мира сего живет. И не по его законам. А ты, разве, не таков?!

— Я об этом как-то не думал… — слегка растерялся Князь.

— Ну, так и впредь не думай. Просто мети и молись себе. Тем, даст Бог, и спасешься. Какого тебе ещё особенного юродства?

— Да никакого я не хочу… — совсем уж смешался Князь.

— А вот это – не надо! – пригрозил ему пальцем старец. – Просил у Бога, держись теперь: умри, а неси свой крест. Иначе, брат, не спасешься.

С тем старец и обернулся к одной из прилипших к нему старушек. А Князь, оттесненный толпой паломников, задумался на секунду. И только уже через две недели, на исповеди у Старца, продолжил начатый разговор об юродивости и спасении: 

— У меня паспорт сгорел в Мордовии. И трудовая книжка. Оно б, конечно, и ничего. Да только я тут вчера, случайно, с теткой с одною встретился. С Алатыря. Соседка моей мамани по коммуналке. Так, вот, она рассказывает, будто при смерти моя мамка, а ухаживать за ней некому. Сестра моя только по вечерам заскакивает. Сразу после работы. Да и то на часок-другой. Семья у неё за городом. Кормить её тоже надо. Так что целыми днями мамка в мокром своём лежит. Вся пролежнями пошла. И смрадными гнойниками. А смерть пока не идет.

Достав из кармана старенького подрясника первый, попавшийся ему под руку, не запечатанный, с пачкой банкнот, конверт, — такие дарят обычно Старцам богатенькие паломники, — о. Кирилл вложил его в руку Князю: — На, вот, съезжай на родину, да проведи свою мамку по-человечески. А заодно уж и паспорт сделай. Он ещё тебе пригодится.  

— А как же шестерки там? – в сомнении теребя конверт, зыркнул на Старца Князь. – Вы ж сами нас поучали, чтобы мы по возможности от обмена советского паспорта — на российский, с тремя шестерками, воздержались.

— А у тебя, что, советский есть? – строго взглянул Старец на Князя.

— Но и новый брать всё-таки – как-то стрёмно… – всё ещё теребя конверт с толстенькой пачкой денег, продолжал сомневаться Князь.

— Ничего, для тебя — терпимо, — сжал его руку с конвертом Старец, после чего задумчиво объяснил: – Мать похоронишь, и подъезжай обратно: кайся потом всю жизнь, что не спасительный паспорт взял. В этом и будет твоё спасение.

Так вот, с благословения старца Кирилла (Павлова) и на его же деньги Князь и съездил на родину, в Алатырь.

Глава № 16: НА ИСТОКАХ

Целый месяц, пока ему оформляли паспорт, Князь прожил, — впервые в жизни! – в старенькой коммунальной комнатке, у своей престарелой матери.

Добираться без паспорта от Москвы до Алатыря пришлось Крылову на электричках. На это странствие по России ушло у него не сутки, как было бы, если бы он ехал на прямом пассажирском поезде, а без малого две недели. Зато он доподлинно теперь знал, что развал промышленности и сельского хозяйства – дело общероссийское; точно так же, как и выдача проездных билетов на длинные перегоны по новым внутренним паспортам. Всюду, по всей стране, стояли заброшенные коровники, по городам темнели полуразобранные заводы; и лишь привокзальные обелиски, да кое-где золоченые памятники В.И. Ленину напоминали ещё о том, что это была когда-то могучая коммунистическая империя с однажды похеренною мечтой о построении в отдаленном будущем красного всеземного рая. Теперь, на всех территориях бывшего СССР, «рай» начинался складываться исключительно электронный. И первой приметой будущего Единого Мирового Общества, надвигавшегося на Русь, была выдача проездных билетов на длинные перегоны только по паспортам. Зато на короткие перегоны паспорт пока не требовался. Здесь до времени сохранялась совдеповская свобода. И Князь, аккуратно разменивая банкноты, подаренные ему в конверте Старцем Кириллом (Павловым), с наслаждением проезжал от Москвы до станции Петушки, от станции Петушки до стольного града Средневековой Руси — Владимира, от Владимира до Вязники, от Вязники до Гороховца, от Гороховца до Нижнего, и так, от города к городку и от городка к городу, пока к вечеру одиннадцатого дня не добрался, в конце концов, до конечного пункта своего затянувшегося вояжа – до небольшой, в псевдо-средневековом стиле, станционной постройки города Алатырь.

Прибыв к себе на родину, Князь развернул в руках выдранный от коробки из-под свечей промасленный клочок картона, на котором нечаянная паломница — соседка его мамаши по коммуналке, — большими, почти печатными буквами, записала карандашом незатейливый материнский адрес. Зажавши картонку с адресом в кулаке, Князь отправился пешедралом через весь Алатырь к болотцу, на пустынном, поросшем багульником берегу которого одиноко серел над пустошью пятиэтажный кирпичный дом с двумя дорическими колонами. Это и был бывший Дворец Культуры, со временем перестроенный в рабочую коридорку, на втором этаже которой, в крошечной комнатушке с половиною изразцовой печи, прошитой фанерной перегородкой, лежала прикованная к постели, тощенькая скукоженная старушка. От спертого запаха прелой мочи и кала, а так же от сладковатого духа гниющих пролежней так сильно пощипывало в глазах и так нестерпимо першило в горле, что Князь, только мельком взглянув на тощенькую, сгорбившуюся старушку с жиденькими волосиками над сморщенным, будто сушеная груша, личиком, тотчас прошел к окну. И, распахнув небольшую форточку с прилипшей к её фрамуге пожелтевшей от времени полосой газеты, выставил в зево форточки стриженную под ежик голову.  

  Волна студеного октябрьского ветерка мягко пахнула Князю в лицо. Холодные брызги осенней измороси тонким шаром усеяли ему лоб и шею, увлажнили его распахнутые в темноту за окном глаза, вспухли, сбираясь в капли, вокруг приоткрытого, как у рыбы, выброшенной на берег, рта.

Смахивая ладонью холодную влажную пелену со лба, Князь чуть приметно сгорбился и впервые за много лет, тихо мыча, заплакал. Если бы кто-нибудь спросил его в ту минуту: и о чем же ты, Княже, плачешь? – то он, пожалуй, и не ответил бы. Скорее всего, он плакал из жалости… к самому себе, к своей одинокой быстротекущей жизни, к неумолимо приближающемуся финалу. Вид поверженной жизнью матери, её беспомощная распластанность в собственных экскрементах, как наждаком, содрали  с его чуть раскосых глаз цветастую пелену вечно манящей куда-то жизни. И вот он, столкнувшись с тем, что всех нас, в общем-то, ожидает, вдруг проникся безмерной жалостью вначале лишь к самому себе. И только потом уже, всем нутром ощутив пуповину сущего, к той несчастной, скрючившейся старушке, которая некогда дала ему эту жизнь. На мгновение Князю вспомнилось улыбающееся лицо согнувшейся над его колыбелькой матери, её молодые лучащиеся глаза, пухлые наливные губы. И это воспоминание о навеки ушедшем счастье  в сочетании с видом дряхлой, не знакомой ему старушки, подхлестнуло его к простым и незамысловатым действиям.

Не прикрывая форточки, Князь сосредоточенно огляделся. Затем он прошел к бельевому шкафу, нашел там свежевыглаженные простыни, старенькую, хорошо отстиранную фланелевую ночную сорочку матери и её же теплые женские панталоны. Сложив все это на венский стул, одиноко маячивший у кровати, на котором ворочалась в мокром кале его постанывающая родительница, он решительно вышел из комнаты, в коридор. В длинном узком захламленном переходе со множеством выходящих в него дверей и кособоких людских фигур, замерших на порогах комнат, Князь деловито выяснил у соседей, какой из шеренги тазиков, висящих на над желтой ванной, принадлежит непосредственно его матери, где можно взять половую тряпку, а где — железный совок и веник.

Наполнив щербатый тазик теплой водой из крана, Князь вернулся с обмылком простого мыла и с тазиком снова в комнату.

Обрывком старого полотенца он отмыл тело матери от налипших на дряблую кожу влажных и ссохшихся экскрементов. Затем заменил под матерью обгаженную простынь. И, переодев родительницу в свежевыстиранную ночную фланелевую сорочку и в теплые панталоны, принес с общей кухни бутылку с подсолнечным маслом и баночку с детским кремом. Осторожно смазывая на старческом теле матери темные пролежни и небольшие гнойные язвы, Князь приговаривал едва слышно:

— Потерпи, мама, потерпи…

А, закутав старушку в теплое ватное одеяло, он, как большой художник, отступил от матери метра на полтора и, оглядев дело рук своих, удовлетворенно выдохнул:

– Ну, вот и всё. Ты полежи, согрейся, а я постирушки пока устрою. Захочешь поесть, зови. Я манку как раз поставил. Сварится, потрапезничаем.  

Выварив в медном тазу белье и отстирав его в общей ванной, Князь вернулся обратно в комнату и развесил наволочки и простыни на протянутой над столом веревке. Тогда, как желтую от мочи ночную сорочку матери, а так же её чулки, панталоны и драный пододеяльник он развесил на спинках стульев да на распахнутых настежь дверцах старенького бельевого шкафа.

Когда комнатка засияла давно забытой здесь чистотой, а повсюду развешенное белье придало ей вид уютности, Князь принес с коммунальной кухни кастрюльку с дымящейся в масле манкой и, разложив её по тарелкам, поставил их остывать на стол.

Пока он с жадностью уплетал горячую кашу с булочным сухарем, -Князь нашел его под столом, на кухне, — мать чуть приметно вздрогнула и приоткрыла красные, воспаленные щели глаз.

— Кто здесь? – простонала она чуть слышно, со страхом и недоверием поглядывая на Князя.

— Это я, мама, — облизывая столовую ложку, поднялся со стула Князь и, широко улыбнувшись матери, добродушно и ласково предложил:

— Ну, что, матушка, потрапезничаем? Кашка как раз остыла. Давай-ка я тебя покормлю. Как ты меня в детстве, с ложечки.

В крепком скуластом парне, с ленивою беззаботностью разгуливавшего у неё по комнатке, мать с превеликим трудом узнала своего меньшего сына, Виктора. А, узнав, едва слышно выдохнула:

— Витя, ты?

— А то, – бойко ответил Князь и, опустившись на венский стул, протянул ко рту матери чайную ложечку с манной кашей: — Ну, что мама, ам-ам, за встречу!

Не успев заглотнуть эту первую ложечку манной каши, мать чуть было не поперхнулась, ибо дверь в их комнату с грохотом распахнулась, и на пороге возникла бойкая крепенькая девица, чем-то весьма похожая на сидящего у изголовья кровати Князя. Одетая в старенькое демисезонное стеганое пальто и в сбитую набок шапочку из мохера, незнакомка, с трудом удерживая в руках две почти неподъемных сумки, щуря и без того раскосые узенькие глаза, подозрительно присмотрелась к Князю. А уже в следующую секунду, признав в нём единоутробного брата-близнеца, сестра Лида, — а это была она, — с грохотом бросила сумки на пол и налетела на Князя с бранью:

— Ах, вы гады! Я тут, как рыба об лёд бьюсь! А вы, пятеро лоботрясов, хоть бы пальцем о палец пошевелили…. Ой, не могу, сволота!

В легком недоумении и растерянности, с бледечком манной каши в руках, Князь медленно приподнялся встал навстречу взбешенной Лиде. Та же, срывая со стриженой головы мохеровую обнову, застучала сжатыми кулачками остолбеневшему братцу в грудь:

— Мать умирает. Грязище, пролежни! У меня своих пятеро шеегрызов! А вы, затаились как тараканы! И ждете там, не дождетесь, когда наследство делить покличут.

Отставляя блюдечко с манной кашей на стол у кровати матери, Князь широко осклабился и, с улыбкой схватив сестру за крепенькие запястья, не без труда удерживая её, шутливо и ласково урезонил:

— Да ладно тебе толкаться! Ыш, какую силищу нарастила! Просто братья тебя боятся, вот глаз и не кажут!

— Ах! Так я же ёще и виновата!? – в последний раз напрягла сестра сжатые Князем руки, да только брат обнял её, крепко-накрепко прижал к себе и, успокаивая, сказал:

— Шучу я! Лидок! Шучу! Ну что ж ты, как елки палки!

Лида тотчас же вся размякла и, утыкаясь Князю обмяклым лицом в плечо, громко, навзрыд заплакала:

— Сволочи! Негодяи! Все в папочку – эгоисты! Только бы жрать, да спать. А как матери пособить – не допросишься, паразиты!     

— Ладно, Лидок, прости! Не суди, не судима будешь, — слегка ослабляя хватку, усадил Князь сестру на стул.

— Ага! Хорошо тебе рассуждать! Шатаешься по России, как неприкаянный, монашенок ублажаешь! А тут, когда пятеро на руках, да ещё мать помирает – како?! — успокаивая рыданья, выбила Лида нос в грязненький носовой платочек. – Да разве же вы, мужики, поймете?!

Оседая на корточки, рядом с притихшей на койке матерью, Князь лишь спросил участливо:

— А, что, Славик не помогает?

— Что Славик? Он – агроном! Дни напролет на поле. А осень, вот, наступила: моторы у тракторов да у жаток перебирает. Колхозов-то не каких. Вот и приходится самому думать за всё про всё.

Пока они так беседовали, — Лида – медленно утихая, а Князь – лишь сочувствующе покрякивая, — со стороны постели вдруг послышался тихий голос забытой на время матери:

— Ну, слава Богу! Свиделись! Я теперя такая счастливая, что и умирать не страшно!   

Глава №17: ЖИЗНЬ У МАТЕРИ

Дав слово матери и сестре не уезжать из города до самого разрешения сложившейся ситуации, Князь поселился в комнате у родительницы: спал – на коврике, на полу, укрываясь найденной в платьевом шкафу еще оставшейся от отца шинелью. Несколько раз за ночь, при всяком шорохе или стоне, Князь поднимался с пола, не торопясь, приближался к матери, и при подсветке довольно тусклого, мутно-зеленого ночничка – осторожно поворачивал сгорбленную старушку с одного бочка на другой: так он боролся с пролежнями. Днем он тоже терзал старушку: хочешь – не хочешь, а через час-другой слегка повернуться надо. Перевернув же мать и обменяв под ней обгаженное белье на чистое, Князь трижды на день кормил родительницу, и только после неё уже насыщался сам.

Хождение за продуктами в магазин, вождение в ясли детишек сестренки Лиды и забор их оттуда холодными темными вечерами, — оказались теперь целиком на Князе. В сырой предрассветный или вечерний сумрак он с радостью выходил из дома, шагал по знакомым улицам полупустого Алатыря и, пообщавшись с тремя дошкольниками — отпрысками близняшки-Лиды, возвращался обратно к матери.

Вечно замотанная сестра была за то искренне благодарна Князю. Частенько, на пару с мужем, — крепким, кряжистым парнем со всегда недовымытыми от солидола и ржи ручищами, — она приглашала брата отужинать вместе с ними. Однако Князь зачастую, стараясь сильно не докучать, в общем-то, полюбившемуся ему семейству, отказывался от этих шумных совместных вечерних трапез. Да и, когда забегал на них, то уже через полчаса, выпив пару стаканов чая, старался ещё до ужина под предлогом того, что ему пора-де кормить мамашу, убегал из уютной двухкомнатной сестринской малогабаритки в сырую ночную темень.

Так вот, в бегах по городу, в отводах-приводах детей из садика, в постирушках, в приготовлении ужинов, завтраков и обедов, в тихих и радостных для него кормлениях безнадежно больной родительницы, в частых упорных переворачиваниях её небольшого тельца, незаметно прошли для Князя дождливые три недели. За это время глубокие гнойники, зиявшие на бочках у матери, медленно затянулись, а черные, как материки на глобусе, пролежни мало помалу стали сходить на нет. Вовремя накормленная и ухоженная, мать на глазах окрепла и явно повеселела. Теперь она каждый вечер с нетерпением поджидала Князя, и всякий раз, когда он входил за дверь, с легкой досадой спрашивала:

— Витя, ну где ты бродишь? У нас столько бандитов в городе. Возьмут, да ещё убьют. Как мне потом без тебя, подумай?!

На что Князь с радостною улыбкой, бодро и весело отвечал:

 — Мама, ты, что, забыла: я ж у тебя спортсмен! Ну, какой алкоголик ко мне прицепится? Меня ж ещё и догнать-то надо! А кроме подростков да алкашей в нашем Алатыре никаких других бандитов я что-то нигде не видывал.

— Так-то оно, конечно, — сурово поджимая губки, тихо вздыхала мать. – Да всякое, знаешь, бывает в жизни…

И она начинала рассказывать сыну одну из тех бесконечных, похожих одна на другую историй о страшных убийствах и изнасилованиях, которыми испокон веков пробуют урезонить своих непослушных отпрысков не в меру волнующиеся за них родительницы.

Князю эта игра в подростка и в вечно дрожащую за него мамашу сразу весьма понравилась. И пока мать рассказывала ему очередную историю об ужасах, случающихся в России, он готовил на кухне ужин, приготовив, кормил родительницу и, поднося ей ко рту чайную ложечку с манной кашей, в тон ей напоминал:

— Мама, кашка. Потом доскажешь. Ам. Вот так. Ну, и чего там дальше?..

Глава №18: «БАНДИТЫ»

В начале четвертой недели по вселении Князя к матери в коммуналку, он получил долгожданный паспорт. И тем же дождливым октябрьским вечером, когда он, уже с новым российским паспортом в боковом кармане спортивной куртки возвращался к себе домой, в темном сыром подъезде маминой двухэтажки на него вдруг набросились сразу трое дюжих парней в холодных, шуршащих мокрою кожею куртках.

Дружно вцепившись в Князя: двое – одновременно, за руки; а третий – повиснув на Князе сзади, они оттащили его под лестницу и, затолкнув за железную дверь, в подвал, язвительно зашипели:

— Ну, что, приживал, попался?!

— Сейчас мы «докормим тебя до смерти»!

— Откуда ты, мальчик, взялся!? Как вышел на нашу мамку?! А-ну, отвечай! Немедленно!

С трудом, но, всё же сообразив, что перед ним не бандиты с бесконечных маминых фантазий, а самые что ни на есть родные, лет по тридцать не видевшиеся с ним братья, Князь, прекращая возню с «налетчиками», радостно отозвался:

— Братишки! Да это же – я! Витек!

— Какой ещё там, Витёк?! – слегка ослабляя хватку, растерялся один из братьев.

— Ну, брат ваш, Лидын близнец, детдомовец!

— Детдомовец? – отпуская Князя, как-то вмиг приуныли братья. – Ну, так бы сразу и говорил. А то подселился тут, как таракан запечный. И хоть бы словечко кому писнул. Или зашел бы в гости!

— Так я же не знаю, где вы живете, — понемногу обвыкнув к темени, объяснил, улыбаясь, Князь. – А Лидка с вами совсем не знается. Даже поминать о вас запретила. Говорит, говнюки, они, маму бросили на меня, а сами — сидят себе, поджидают, пока она околеет. Тогда уж они быстренько наследство делить нагрянут, шакалье поганое.

— Что, так и говорит, «шакалье поганое»?! – выходя вместе с Виктором из подвала на более-менее освещенный участок подъезда близ грязной лестницы, поинтересовался один из братьев.

— И не то еще говорит! — бойко продолжил Князь. – И чувашней вас поганою обзывает! И босотой вонючею, и по матушке…

— Ну, а что может сказать детдомовка? — перебил его старший брат, сорокапятилетний Гена. – Расскажи-ка ты лучше, Витя, как ты сюда попал? Ты ж, вроде бы, в монастырь ушел?!

— Да, я тружусь при церкви, — объяснил старшим братьям Князь. — Сейчас, вот, живу в Москве, при Патриархе Алексие II. Его подмосковную резиденцию подметаю. Ну, да мой старый советский паспорт ещё, вон, когда сгорел? Вот Патриарший духовник, старец Кирилл (Павлов), может, слышали? благословил мне новый, российский паспорт, с тремя шестерками, получить. А заодно уж и с мамою повидаться.

Братья слегка опешили.

— Так ты в Москве?! – недоверчиво протянул самый степенный из них, сутулый, с залысинами, Гена. — При самом Патриархе? Врешь, небось?

— Да, дворник он, дворник, — стушевывая жизненные заслуги Князя, прояснил ситуацию средний брат, сорокалетний Николай. —  Не велика птица.

— И всё равно, — задумчиво протянул Гена. – Может при случае, если что, и к самому Патриарху словцо замолвить.

— Ну, а паспорт-то – получил? – улыбнулся вдруг третий брат, тощенький и вертлявый Лева.

— Ага. Вот! – вытащив из бокового кармана куртки своей новый российский паспорт, показал его братьям Князь. – Правда, пока без прописки, вот. Но если я приглашу нотариуса, а мама подпишет просьбу….

Старшие братья переглянулись.

— А я вам про что?! – весело хмыкнул Лева. – Жил, жил, бегал как дядин Тузик, а теперь, вот, явился – не запылился, и в аккурат к смерти матушки, за пропиской. Деловой!

— Да мне прописаться, и я уеду… – попробовал оправдаться Князь.

— Ясный перец! – с ехидцею хмыкнул Лева. – Ты уедешь, а комнатка-то – тю-тю! Мы маме ремонты тут, денежки ежемесячно, продукты всю жизнь бесплатно.… А ты… молодца, детдомовец. Не зря тебя Князем, видать, прозвали. Шустрый, как дед Понос!

И он, обернувшись к братьям, многозначительно подмигнул.

 — Слушай, детдомовец, — взял Князя за ворот курточки средний брат, Николай. — Ты, конечно, шустрило тот ещё. С Патриархами на Москве якшаешься. Да только ж и мы – не лохи! Пропишешься, так отделаем, чертям в аду тошно станет. Уяснил?!

Князь утвердительно кивнул, после чего спросил:

— Так что же мне без прописки? Ну, хорошо, если у мамы нельзя, то, может быть, кто из вас меня к себе пропишет. Ну, пусть бы хоть временно, хоть как… Лишь бы печатка в паспорте.

Братья насмешливо усмехнулись.

— Чтобы ты потом часть жилплощади у наших детей оттяпал? — выдохнул Николай. — Ох, и люблю ж я тебя, Детдомовец! – крепко сжал он Князя за бицепсы и, разгладив на нем рукава куртки, перевел разговор на другую тему: — Ладно. Мамаша, как там? Долго ещё протянет?

— Боюсь, что уже не долго, — с грустью отметил Князь. – Да вы бы сами – зашли к ней, да и поговорили…

— Для этого и сошлись, — тихо заметил Гена. — Обязательно поглядим.

И вся троица старших братьев, решительно подтолкнув детдомовца к едва различимой на фоне стен витой деревянной лестнице, устами младшего, Левы, выдала:

— Ладно. Веди, детдомовец! 

И Князь повел за собою братьев вверх по лестнице, на второй этаж.

Глава №19: СЕМЬЯ В СБОРЕ.

В занавешенной сохшими простынями, пропахшей лекарствами и запахом тлена комнатке трое братьев растерянно огляделись. И уже не столь решительно, как на лестнице, подтолкнули Князя к кровати матери:

— Ну, что там она? Жива?

— Кто здесь? – донесся с постели тихий заспанный голос матери. – Витя, ты?

— И не только! – разгребая развешанные простыни, вышел к матери снова бодрый и по-армейски подтянутый Князь. – Смотри, мам, кого я к тебе привел! Все сыны твои в полном сборе: Гена, Левушка и Никола. Ну, что, отцы, может, чайку поставим? – потер он, боевой и радостный, ладонь о ладонь.

— Не плохо бы, — с опаской поглядывая на мать, первым из старших братьев вышел к кровати Гена.

За ним подтянулись Никола с Левушкой.

Видя перед собою, на фоне развешанных на верёвках простынь, сразу всех своих четырёх сынов, мать, откинувшись на подушке, радостно улыбнулась:

— Сыночки, родненькие…

И, поджимая губки, мать с трудом протянула худые подрагивающие руки навстречу Гене, Левушке и Николе:

— Дайте я вас… всех… поцелую.

Поневоле все трое братьев склонились по очереди к мамаше. Кто щекою, кто – подбородком, а Лева так сизым, слегка крючковатым носом ткнулись они в сухие, шершавые губы матери.

Мать, как могла, обняла сынов и, как сумела, поцеловала.

После этого Князь помог рассесться братьям у койки матери: Гена, как самый старший, был усажен на венский стул; Николе пришлось присесть на тумбочку у кровати, а вот Лева, так и тот и вовсе не стал заморачиваться с рассаживаньем: он приткнулся о край столешницы и уже несколько свысока, чуточку возвышаясь над Геною и Николой, стал наблюдать за братьями.

Суетливо и добродушно Князь ускользнул из комнатки. И пока он несколько раз затем выбегал в коридор, на кухню, а оттуда вновь возвращался в комнатку, то с закипевшим щербатым чайником, то с чашками и с вареньем, братья в неловкости лишь покрякивали, да озирались по сторонам. И только старший из них, Геннадий, краем глаза следя за Князем, расставлявшим посуду для чаепития, нашел в себе всё же силы, чтобы спросить у матери:

— Ну, как ты тут мам?.. Поправляешься?

— Ой, Геночка, боюсь, что не поправляюсь, — с грустью ответила ему мать, – как бы вам не сегодня-завтра хоронить меня не пришлось. Совсем ослабела я. Если б не Витя, да не его уход, давно бы, должно быть, гыгнула. А так, ещё как-то дрыгаю.

Наконец-то, расставив разнокалиберную посуду на стол, Князь обратился к братьям:

— Ну, вот, и чаек поспел. Прянички. Угощайтесь.

На что мать, озирая всех своих четырёх сынов, впервые за много лет собравшихся в её комнате, счастливо улыбнулась:

— Слава Богу, вы все — при мне. Теперь мне и помирать не страшно. Только ж смотрите: живите дружно! И Витю не обижайте.

— Меня обидишь, — весело отшутился Виктор. – Кто меня обидит, тот и трех дней не проживет.

Шутка как шутка, вполне обычная, можно даже сказать, банальная; но после неё почему-то старшие братья Виктора многозначительно переглянулись.

Правда, этот их перегляд остался матерью не замеченным. Так что она, по-прежнему, наслаждалась видом всех своих четырех сынов, попивавших чаек у её кровати, и даже взволнованно прослезилась. 

Но вот она вся вдруг выгнулась и, словно бы поперхнувшись чаем, громко, навзрыд раскашлялась.

Прикрывая руками рот, мать на мгновенье склонила голову. А когда подняла её, то все братья в смущенье слегка потупились: потому что обе ладошки матери, а так же провисшая на её груди, простиранная до дыр ночная сорочка поблескивали от жирных сгустков запекшейся алой крови.

В беспомощности и страхе мать осмотрела свои ладони, потом — огляделась по сторонам.

Видя её смущенье и явный животный ужас, промелькнувший в некогда голубых, но теперь лишь слегка белесых, мутновато-выцветших глазах, все трое старших сынов старушки, снова, как по команде, потупились и застыли. И только один лопоухий Князь, как будто и вовсе не понимая, что здесь по-настоящему происходит, метнулся к матери с мокрой тряпкой. И, обтирая кровь на её руках, бойко затараторил:

— Ну, вот, обплевалась опять, как маленькая. А сама нас чему учила? Будьте, мол, аккуратны. Плюйте в носовички! Ну, и где же он – твой носовой платок. А я его, между прочим, тебе давал! Ах, вот он: за наволочку забился. На, вот, держи его. Да, крепче, чтобы снова не потерялся.   

Наблюдая за этой сценой, троица старших братьев принялась собираться.

— Ну, что, мам, мы – это… пойдем, пожалуй, — первым поднялся со стула Гена. – Ты… выздоравливай. А мы будем к тебе заскакивать, — и он, вместе с Левой и Николаем, вставших за ним вдогонку,  пошагал мимо Князя за дверь, в прихожую. И, выходя уже в коридор, шепнул через плечо, Князю:

— Витя, на пару слов.  

В длинном замызганном коридорчике, под громкие возгласы детворы, играющей в прятки среди шкафов и развешанной на гвоздях одежды, Гена дождался, пока все братья сойдутся к нему в кружок.  После чего достал из кармана курточки шариковую авторучку и, содрав со стены кусок отклеившихся обоев, крупным уверенным почерком написал на нём три имени, и около каждого из них — по телефонному номеру.

Протягивая кусок обоев Князю, он  с солидностью подытожил:

— Мама совсем плоха. Так ты, если что, звони. Уж как-нибудь похороним.

— Да не как-нибудь, а нормально. Не хуже, чем люди своих хоронят, — уверенно подтвердил Никола.

— Ну, ладно, Витёк, покуда! – пожал Гена Князю руку и на прощание посоветовал: — И всё ж таки ты пропишись где-нибудь в Москве. Или у той же Лидки. Эту комнатку мы уже оприходовали. И денежки за неё каждый в своё вложил. Так что ты извини, Витёк, поздно про мамку вспомнил. Что ухаживаешь, мы ценим. И каждый, по сколько сможет, тебе на дорогу в Москву поддаст. Но если ты всё-таки не послушаешь и пропишешься у мамаши, мы тебя, Витя, из-под Патриарха вытащим и на мелкие-мелкие-мелкие ломтики пошинкуем. Поверь, мы тебе не враги. Просто всех нас троих обстоятельства больно за горло взяли. Надеюсь, что ты нас понял?

— Понял, — потупился Князь, розовея лицом и шеей.

(Он испытывал жгучий стыд за своих старших братьев, но твердо решил при этом: поступить, как они хотят).

— Ну, вот и прекрасно, — пожал ему руку Гена. – Так что звони, если что. На связи.

Никола и Лева тоже поручкались с младшим братом и, с легким смущением усмехнувшись, отступили за Геной, к двери на лестницу. Когда они вышли за эту дверь, князь ещё долго стоял, задумавшись, глядя вдогонку братьям. И только после того, как их удаляющиеся шаги растворились в гомоне детворы, играющей в коридоре, Князь развернулся и очень медленно вернулся назад, в комнатушку к матери.

— Ну, слава Богу, — сказала мать. – Хоть вы теперь помирились. И умирать не страшно.

— Зачем умирать. Живите, — спокойно ответил Князь, собирая пустые чашки, стоявшие на столешнице.

— Сама не хочу, — улыбнулась мать. – Да, видно, время моё пришло. Ты уж меня, извини, Витюша, что в детдом тебя с Лидой сунула. Больно отец твой тогда погуливал. И все деньги на краль своих распылял. А я одна не могла всю псюрню на зарплату уборщицы прокормить. Вот и пришлось вас с Лидочкой по патронатам распределить. Но сердце-то у меня всегда за вас, детдомовцев, больше, чем за троих, что при мне остались, ныло все эти годы. И вот вы опять все мои, все равные, нет ни детдомовцев, ни домашних. И я умираю покойною и счастливою.

— Ну, и слава Богу, мама, — вынес грязную посуду за двери Князь.        

Глава № 20: ОТХОДНАЯ МОЛИТВА

Через каких-нибудь полчаса после этого разговора мать и действительно захрипела и, потеряв сознание, начала отходить.

Тогда Князь достал из своего заброшенного под стол, дорожного рюкзачка потертый молитвослов и, найдя в нем соответствующие случаю молитвы «На исход души от тела», сев рядом с кроватью матери, принялся их вычитывать. Он читал молитвы церковным речитативом, ровным, чуть слышным голосом. И от этого мягкого погружения в тысячелетиями обкатанную традицию на душе у него становилось всё спокойнее и светлее.     

После двух-трех прочитанных им кафизм мать вдруг едва заметно вздрогнула и ненадолго пришла в себя. Словно бы вынырнув из глубокого полуобморочного кошмара, она пристально присмотрелась к сидящему рядом сыну. И, почти тотчас сообразив, что он теперь читает, испуганно содрогнулась и на мгновение обмерла.

Недоумение, безотчетный ужас, возмущение Викторовой бестактностью, а там и  мгновенное понимание, что сын, безусловно, прав; смирение перед бездной, так вот буднично и неброско открывшейся перед нею, приятие этой печальной «вести», а там и бессилие хоть на йоту что-нибудь изменить – судоргою прошлись по её лицу: сверкнули испугом в её глазах, вспухли немым безотчетным криком в слегка приоткрытом рте, и после йоты борьбы с безбрежным — бессилие победило. Мать что-то попробовала сказать, да уже не смогла: не хватило сил; безмолвно пошевелила сухими потрескавшимися губами и, отвернувшись лицом к стене, тихо, без спазм, заплакала.

Одним глазом следя за текстом, напечатанном в ветхом молитвослове, другим — Виктор следил за матерью. В полном бессилии перед уходом той, кто  некогда породила его на свет, Виктор внутренне подтянулся, стал вдруг взрослей и мужественней. Он накрыл материнскую руку своей ладонью и, продолжая читать молитвы, нежно сжал пальцы матери.

   Тонкие пальцы матери почти тотчас ответили легким сжатием. А уже в следующую секунду Виктор почувствовал холодок, вдруг начавший исходить от крошечной ручки матери.

   Тогда он выпустил эту ручку и, отложив на минуту молитвослов, осторожно прикрыл усопшей её стремительно стекленеющие, уже помутившиеся глаза.

   Затем он нашел в комоде небольшой, аккуратно завязанный узелок, специально приготовленный его матерью на случай её же смерти. Развязав узелок на столике, Виктор снял сверху стопки сложенных в нем вещей белый батистовый головной платок. И, со знанием дела, так, будто его много лет тому кто-то этому научил, он повязал платок на холодеющей голове у усопшей с таким расчетом, чтобы узлом платка как можно плотнее сжать медленно расходящиеся деревенеющие челюсти покойницы. После чего он снова осел на стул и, развернув свой молитвослов, принялся хладнокровно дочитывать оставшиеся молитвы.

Толькопо окончании чтения всей Псалтири Виктор спокойно встал и начал по очереди обзванивать вначале — сестренку Лиду, а там уж, по старшинству, и троицу кровных братьев: Гену, Николу, Леву. 

Глава №21: ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПОХОРОНАМ

Лида ответила односложно: — Еду! — и через полчаса, наполнив старый эмалированный таз теплой водой из-под крана в ванной, принялась обтирать дряблое тело матери белой суконной тряпочкой.

Братья, в отличие от сестры, не сразу рванулись на помощь Виктору. Каждый из них по-своему попробовал оттянуть процесс своего личного появления в комнате у усопшей матери, и после короткого замешательства все они с тихим вздохом уныло роняли в трубку:

— Как-то совсем вовремя…. Тут всё одно к одному…. Ладно, вы с Лидой там начинайте, а я подскочу попозже: управлюсь тут кое с чем, и подъеду…    

— Ясный перец, — переодевая мать в похоронные одежды, язвительно усмехалась Лида. – Пусть дурачки выкладываются. А мы, солидные люди, подъедим к самым похоронам. Лучше б — к разделу имущества. Жалко, что так не принято.

Смущенно взглянув на Лиду, Князь сдержанно возразил:

— Лида, не осуждай. Может, они и впрямь чем-то там очень заняты. Враг – мастер чинить заторы. Лишь бы мы нагрешили. Не делом, так помышлением, — и, вытащив из заветного старческого конверта, полученного от отца Кирилла, остававшиеся в нем деньги, не считая их, протянул сестре: — На, вот. На гроб там или ещё чего…. А яму я и сам выкопаю.

Участливо посмотрев на брата, Лида с досадою отмахнулась:

— Убери. Они самому тебе ещё пригодятся. До Москвы пешкодралом чесать долготно.

— Зачем пешкодралом? — по-прежнему суя деньги сестре под бок, чуть слышно отвесил Князь. – Мы похороним маму. А братья, когда подтянутся, каждый мне что-то даст. Все они обещали. Вот и будет мне на билет до Старца.

— Обещали? — зло усмехнулась Лида. – Решили тебя без наследства в Москву спровадить? Это на них похоже.

И она, выхватив деньги из рук у брата, сунула их, не считая, вместе с конвертом себе в карман:

– Ладно. Обещали, так обещали. Значит, ты здесь, у мамки, прописываться не стал? Только учти, Витек, и я тебя у себя на площади зарегистрировать не смогу. Дом-то у нас – на снос. Никого прописывать не позволят. Даже родного брата.

Князь опустил глаза и только вздохнул чуть слышно:

— Не позволят, и – не позволят. Господь как-нибудь управит.

— Ну, ну, — с ехидцей сказала Лида. – Черкнешь потом из Москвы, как он тебя управил. Люблю я, знаешь, читать брошюрки про православные чудеса.

И она, натянув на холодную не гнущуюся ногу матери хлопчатобумажный коричневый чулок, завершила уборку родительницы тем, что обула её в простые светло-бежевые комнатные тапочки.  

Глава № 22: ПОХОРОНЫ

Ранним холодным утром в похоронном бюро «Надежда» Лида заказала простой деревянный гроб, оббитый голубеньким коленкором, поминальный венок с серебристой ленточкой, на которой было написано «Любимой мамочке — от Лиды и Виктора», и совсем небольшой черный похоронный микроавтобус.

 В то же время Князь сходил на местное кладбище и, разузнав у его смотрителя, можно ли похоронить их мать рядом с отцовским бетонным памятником, увенчанным жестяной звездой, сам вызвался выкопать рядом яму.

Смотритель хотел было возразить на это, что у них на кладбище могилы роют специально для этой цели подготовленные рабочие, но мельком взглянув на Князя, на его истоптанные до дыр кроссовки, на курточку явно с чужой спины, на атласные шаровары с надорванными лампасами, да только и смог, что выдохнуть:

— Ладно. Возьми лопату.

Он кивком головы указал на кучу сваленных под стеной лопат. И, посмотрев на гурьбу могильщиков, скучающих рядышком, скамейке, сказал самому крепкому и жилистому из них:

— Вася, дай ему самый тяжелый лом. И сухостой не забудь подкинуть. А то там как раз дренаж. Не отогреет землю, будет долбить до лета.

Мощный плечистый Вася, оценивающе взглянув на Князя, протянул ему самый длинный, с наварным топорищем, лом. И, лениво поднявшись со скамейки, молча провел его до участка.

По дороге к едва убеленным снегом, с покосившимися крестами и памятниками могил, Вася набрал у глухой стены красно-бардового крематория сваленного там в кучу елового сухостоя и, поднеся его к покосившейся ржавой литой оградке, за которой маячил бетонный памятник, увенчанный жестяной звездой, бросая валежник в бурьян, близ памятника, сказал:      

— Лом и лопату не забудь потом занести.

— Ясный перец! – подражая сестренке Лиде, бодро ответил Князь; на что Вася, взглянув на него, спросил:

— Спички, надеюсь, есть?

— Спички? — отставляя лопату и лом под памятник, хлопнул себя по карманам Князь. – А вот спичек как раз и нет.

— На, — протянул ему Вася крошечный коробок со спичками и перед тем, как уйти, порекомендовал:

— Сразу всего не жги. Отогрей с поларшина, выруби. Пока рубишь, рядком разведи костер. И так на длину могилы. Трудно будет только верхние сантиметров сорок. А там – земля ещё не промерзла – докопаешь по грудь легко. Лестницу принести? Или неглубоко зароете? 

— Как положено, – твердо ответил Князь.

— Тогда принесу стремянку. Иначе потом не вылезешь. Так с мамой и похоронят, — мрачно пошутил Вася и, полный достоинства, удалился.

Пока в серых предутренних сумерках, под карканье воронья, рассевшегося поблизости, на крестах и могильных звездах, Князь копал для родительницы могилу, Лида связалась по телефону с милицией и со «скорой помощью», а под конец – сообщила о смерти матери последней, ещё остававшейся в живых, маминой подружке – 85-летней бабе Ане. «Скорая» и милиция вскоре подъехали в коммуналку к матери, осмотрели и освидетельствовали тело усопшей хозяйки комнатки и даже без положенного в таких случаях по закону вскрытия, — старушке было ведь далеко за восемьдесят!  — выписали все необходимые для похорон документы. Баба Аня, напротив, ответила Лиде по телефону, что она подъехать на похороны не сможет, потому что и сама вот уже больше года как не встает с постели. Лида и баба Аня повздыхали у телефонных трубок, поплакали, в силу сложившихся обстоятельств, об общей бренности нашей жизни, да и занялись каждая своим неотложным делом: тетя Аня лежанием на диване и приготовлением к встрече с вечностью, а Лида – продолжением подготовки к похоронам родительницы. 

Только на следующее утро, за полчаса до выезда похоронного микроавтобуса на кладбище, как и предупреждала об этом Лида, — подтянулись Князевы старшие братья с семьями. Пока жены и дети братьев молча входили в комнату и, облаченные во все черное,  располагались вокруг кровати с лежащей на ней покойницей,  Гена, Лева и Николай проследовали на кухню.

Там, в окружении двух соседок, Лида как раз готовилась у плиты к поминкам. Сбросив со сковородки хорошо прожаренные блины на горку таких же точно, уже остывающих на тарелке, она плюхнула в сковородку ещё одну ложку теста, когда, со спины подступив к сестре, Гена, Лева и Николай, приветствовали её:

— Здорова была, сестренка.

Разгоряченная жаркою у плиты, Лида стремительно оглянулась.

— О! Явились – не запылились! – язвительно выдохнула она. – А я уж, грешным делом, подумала, вы на раздел имущества только изволите появиться.

— Лида, не лезь в бутылку, — шепнула Лиде одна из соседок по коммуналке, тощая, сгорбленная особа в домашнем халате и в бигуди. – Не время сейчас. На похоронах не ссорятся.

— Так, а когда ж мне с ними и пособачиться?! – задорно спросила Лида: — Пока мама была жива, до них и с пушками было не достучаться. А как комнатку раздербанят, так я их, скорей всего, до следующих похорон кого-то из них же и не увижу. Так что только на похоронах и можно по-родственному поцапаться. Правда ж, братики?   

Назидательно промолчав, братья выложили на стол, прямо к руке сестры, по белому, распечатанному, не использовавшемуся ещё конверту.

Резко взглянув на них, а потом, столь же зло, на братьев, Лида, не прекращая жарки, выдохнула сквозь зубы:

— Заберите.  Раздадите нищим на кладбище.

— Лида, не лезь в бутылку, — повторил за соседкой Гена. – Мы раньше, действительно, не могли подъехать. Ну, вот, хоть так поможем.

— Вы бы Виктору прописаться хоть где-нибудь помогли бы, — зло парировала сестра. – Или вы только мертвым родичам помогаете? Чтоб от людей не стыдно?

— А ты сама бы его взяла, да у себя бы и прописала, – глухо отрезал Гена. – Или боишься, что у детей квартирку потом оттяпает: двойняшка – почти монах?

 — Не суди по себе, гнидявый! – зло прохрипела Лида. – Я бы такого брата, если бы можно было, хоть где прописать готова. Он же – как малахольный. Последний пятак хоть кому отдаст! А вы – шакалье поганое, даже представить себе не можете, что кто-то живет безвыгодно. А-ну, заберите свои конверты, пока я их не сожгла!

— Тихо ты, тихо, — шикнул на Лиду Гена и, покосившись на двух соседок, отступивших от них к соседней, так же уставленной шкварчащими сковородками и побулькивающими кастрюлями четырехконфорочной плите, первым забрал со стола конверт. – Не хочешь, тебе же хуже. Но зачем же орать при всех?! Давай похороним маму, а тогда уж и пособачимся, раз уже ты без этого жить не можешь.

— Что?!… — задохнувшись от возмущения, побагровела Лида, но, всё же сдержав себя, сказала чуть тише, глуше:

— Шли бы вы… к маме, в комнату.

И, пряча от братьев свои большие, поблескивающие глаза, подняла сковородку с шипящим на ней блином. – Попрощайтесь хоть по-людски. Дожарю, вот, и — поедим. Не бойтесь, не переждетесь, — сбросила блин в тарелку.

Видя, что спорить с сестрой бессмысленно, Лева и Николай тоже забрали свои конверты и рассовали их по карманам. Гена ж в досаде махнул рукой и первым двинулся вон из кухни:

— Ладно. Давайте простимся с мамой, а там уже, как получится…

Стоило братьям уйти из кухни, как Лида, отбросив ложку, опустилась на табурет, стоявший возле её плиты, и громко, навзрыд, расплакалась:

— Не могу! Какие же всё-таки негодяи!

Снова сходясь у её плиты, соседки сдержанно возразили:

— Ну, почему – негодяи, Лида? Обыкновенные мужики. А, может, они и впрямь были там чем-то заняты…

— Все пять лет!? Пока я с мамою тут томилась?! – ощерилась на соседок Лида. – Ненавижу! –  вдруг отвернулась она от женщин и ещё громче, уже не сдерживая себя,  надрывно и жалобно разрыдалась.    

Тем временем братья с семьями сгрудились возле кровати с лежащей на ней покойницей. Пока Гена и Николай, застыв позади супруг, молчаливо рассматривали узоры на плюшевом коврике с лебедями, — он висел на стене, за умершей, — Лева, взглянув на мать, на её старенькое, из синего крепдешина, платьице, на новые комнатные тапочки на облаченных в простенькие коричневые чулки ногах, тихо шепнул жене:

— Вот так и мы когда-то.… Бегаем-бегаем, а потом – бац, и – в дамки.

С легкой досадой взглянув на мужа, тощенькая, в черной косынке, супруга Левы, нервно и зло, спросила:

— Ну, и где там твоя сестрица? А то дети уже изнылись. На улицу, погуляться просятся.

— Ну, так пускай идут, побегают в коридоре, — нервно взглянул на супругу Лева: — На улицу не пускай. А в коридоре – можно. Может, быстрее Лидка на поездку на кладбище разродится.

С иронией усмехнувшись, Левина половина склонилась к супруге Гены; та, понимающе выслушав сообщение, отступила к жене Николы; а затем они трое разом склонились каждая к своему изнывающему от скуки выводку; и через миг-другой, все восемь отпрысков старших братьев, хмыкающей гурьбой чинно покинув комнатку, затеяли в коридоре шумные догонялки.

— Вы чего тут разбегались! – практически в тот же час донесся из-за двери рассерженный голос Лиды. – Вам, что, здесь, свадьба?! Бабу Маню, никак, хороним! Пять минут без гулек они постоять не могут! Ну, ничего, побегайте! Не знаю, как Ваших тятенек, но то, что вас ваши детки без всяких могил зароют, я даже не сомневаюсь! 

Шум и возня в прихожей, естественно, прекратились. Зато троица старших вкупе с застывшими рядом женами игриво переглянулись; и старший из всех, Геннадий, выражая, должно быть, общее мнение, весело прошептал:

— Может, оно и так: да только «процесс-то, кажись, пошел»!

Наконец, в стареньком, за колени, демисезонном пальто и в шляпке с темной вуалью над подпудренными глазами, в комнату, цокая каблучками, бойко влетела Лида. Уже взяв себя в руки, умывшаяся и строгая, она несколько свысока, нарочито холодно и с достоинством кивнула своим золовкам, после чего, обращаясь к квартету из четырех мало пьющих, в черных болоньевых курточках, пожилых мужчин, — они в некоторой неловкости перетаптывались поблизости, — сухо сказала им:

— Пожалуйста, приступайте.

Вежливо оттесняя в стороны родственников усопшей, служители морг-бюро «Надежда» деловито переложили щупленькую покойницу с кровати в отверзший гроб. И, накрыв её легким саваном, а сверху – обтянутой, как и гроб, синею тканью крышкой, по пути прихватывая, кто – поминальный венок, а кто – клееный надмогильный крест, — вынесли тело родительницы семейства по витой деревянной лестнице и погрузили гроб в поджидавший их у подъезда похоронный микроавтобус.

 Гена, Лева, Никола с женами, а так же все восемь их бойких отпрысков вместе с двумя соседками баб Мани по коммуналке расселись за гробом с сидящими рядом с ним служителями «Надежды», — в оказавшемся не таким уж и малогабаритным, хорошо протопленном мерседес-салоне. Последней, прикрывая ладонью вуаль от измороси, к распахнутым дверцам микроавтобуса, не торопясь, подступила Лида. Она тяжело взобралась в салон и, опустившись на единственное мягкое сидение, рядом с водителем, кивнула ему:

— Поехали.

Рассевшись спинами к наглухо занавешенным окнам микроавтобуса, а лицами — к выставленному в проходе гробу, многочисленная родня покойной, её соседки по коммуналке, а так же квартет ООО «Надежда» молча доехали до окраины едва убеленного снежной изморосью, полупустого Алатыря.

Когда же микроавтобус прибыл на загородный пустырь, и люди неторопливо выбрались из салона, то их обдало вдруг таким холодным, прямо насквозь пронизывающим ветром, что все они про себя подумали: скорей бы всё это кончилось.

Всюду, куда ни глянь, от дальнего перелеска на горизонте до убеленного снежной изморозью, практически голого пустыря, — за ним серели бетонные новостройки почти потерявшегося в тумане снеговых завихрений Алатыря, — поблескивали ряды памятников, крестов, а прямо перед автобусом, — ещё и свежевыкопанных могил. Мелкий осенний снег за ночь присыпал все эти ямы сухой, как подкормка для огородов, коркой. Сыпучая белизна, тут и там вздымаемая с земли сухим и промозглым ветром, воронкообразными завихрениями носилась по всему кладбищу, а сидящие на крестах и на памятниках вороны, в дополнение всей картины, то и дело срывались с мест и с громким истошным карканьем парили в промозглом воздухе. Так что, когда от одного из памятников отделилась фигурка Князя и, белозубо скалясь, двинулась сквозь порошу к микроавтобусу, то все старшие братья Виктора, их жены и жавшиеся к ним дети, а так же сестренка Лида вместе с соседками бабы Мани и даже квартет мужчин из похорон-бюро «Надежда», — они молча взвалили на плечи гроб, — самым решительным образом устремилась к нему навстречу.

Вглядываясь в толпу приближающихся к нему людей, Князь помрачнел, нахмурился и, направляясь к сестренке Лиде, глухо спросил её:

— А где же батюшка?

— Ой, замоталась я, — отмахнулась от брата Лида и, пряча глаза от Князя, ответила, как отрезала: – И без попа как-нибудь зароем.

Князь промолчал, в растерянности глядя вдогонку уже отходящей к могиле матери, сгорбившейся сестре; и тут, поравнявшись с ним, один из служителей ООО «Надежда», пронося мимо гроб с покойницей, сунул Виктору прямо в руку увесистый надмогильный крест:

— На, подсоби, браток. А то тут – родня, да бабы. Крест поднести некому.     

Смахивая ладонью снежную сыпь со щек, Князь сунул подмышку тяжелый дубовый крест и вслед за сестрой и служителями «Надежды» двинулся в направлении свежевырытой, рядом с отцовским памятником, могилы.

Оттуда, навстречу Лиде, уже поднялся мощный, в замызганной телогрейке, гробокопатель Вася. Он помог служителям ООО «Надежда» водрузить гроб с покойницею на стоявшие у могилы козлы. Подоспевший за ними Князь, отставив за козлы могильный крест, потянулся было к крышке гроба, желая открыть её, да тут снова вмешалась Лида.

— Не трогай! – сказала она решительно. – Пускай уже забивают.

— А как же проститься с мамой? – промямлил он удивленно.

— Мы дома уже простились, — дерзко сказала Лида и обратилась к служителям ООО «Надежда»: — Давайте уж, забивайте. А то детей застудим.

Обиженно посмотрев на Лиду, Князь возражать не стал: он лишь вздохнул чуть слышно, да кротко перекрестился.

Тогда служители ООО «Надежда» быстро приколотили крышку гроба к его основанию блеснувшими сталью гвоздями-сотками; и Князь вместе с Васей, взявши у них веревку, ловко спустили гроб с телом лежащей в нем бабы Мани в свежевырытую могилу. Старшие братья Виктора, их жены, дети, материны соседки, Князь и сестренка Лида друг за другом швырнули на крышку гроба по ломтю промозглой глины, и гробокопатель Вася, — опять же на пару с Князем, — завалили могильный зев огромными оковалками промозглой сырой земли. 

В свежий могильный холм не забыли воткнуть надмогильный крест, рядом с ним положили букет из живых гвоздик, а сбоку поставили два венка: один — от Лиды и Виктора, а другой — ото всей родни.

Затем, не сказав ни слова, все слажено повернулись и ринулись через кладбище к темневшему вдалеке автобусу.

С трудом продираясь через завалы присохшей к асфальту глины, Лида настигла Князя у последней витой оградки обжитой половины кладбища. И, выходя вместе с братом к шеренге ям с застывшим за ними микроавтобусом, взяв Князя под руку, повинилась:

— Извини, Вить. Забыла я про священника. Эти гаврики понаехали, — кивнула на старших братьев, — и всё враз из головы вылетело. Но там, кажется, можно как-то и потом отпеть?

— Ну, да, — подбодрил сестренку Князь. — Я взял немного земли с могилки, — показал он ей небольшой пакет с раскисшею горстью глины. – Заочно отпоем. Не переживай.

И, прикрывая крошечную, трясущуюся ручонку Лиды своею всегда горячей и мозолистою ладонью, перевел разговор на другую тему:

— Как думаешь, вороны тут на беду или на радость каркают?

— А что, бывает, что и на радость? – искренне удивилась Лида.

— А то! – бодро ответил Князь и начал рассказывать прижимающейся к нему сестре одну из тех бесчисленных малоправдоподобных историй, в которой речь шла о чуде внезапного божьего избавления погибающей христианской души из лап оседлавших её бесов.

Рассевшись в салоне микроавтобуса, родственники и гости облегченно и весело завздыхали. Отряхиваясь от измороси, они стали мало-помалу отогреваться и медленно приходить в себя.

Тем временем Лида, ускользнув за дверцу микроавтобуса, вынесла из салона Князю заранее приготовленный тормозок со звякнувшей в нем бутылкой и с бутербродами:

— Отдай своему дружку. Небось, перемерзли тут, нас с «баронами» поджидаючи?

— Есть малехо, — спокойно ответил Князь и протянул своему товарищу, шедшему вслед за ним, тормозок с бутербродами и с пол-литрой.

— А ты со мной, разве, не выпьешь, брат? – поинтересовался Вася.

— Потом как-нибудь. Прости, — пожал ему руку Князь. – Сам понимаешь, родичи.

— Понимаю, — кивнул Вася. – Ну, ладно: бывай тогда. Будешь, кого хоронить, зови. Выкопаем могилку на брудершафт. А лопату и лом я занесу в сторожку. Даже не сомневайся. 

И Князь, обменявшись с Васей крепким рукопожатием, шепнул ему напоследок:   

— Спасибо за понимание. Чем могу!

В этот момент из салона микроавтобуса донесся громкий  гудок клаксона, и, выглянув из-за дверцы, Лида с едва сдерживаемым раздражением поторопила брата:

— Ну, хватит уже. Поехали! Все замерзли. И есть хотят.

И Князь, помахав товарищу, вскочил на подножку микроавтобуса.

Вскоре старенький Мерседес «Надежда», пахнув облачком сизых газов из выхлопной трубы, стремительно развернулся и отлетел в мутно-серую пелену сухой снеговой поземки.

Оставшийся одиноко торчать посреди огромного, занесенного снегом кладбища, над которым, по-прежнему, то и дело вздымалось, каркая, чернокрылое воронье, сгорбленный, ширококостный Вася помахал вдогонку микроавтобусу поднятым тормозком и с хрипотцой сказал:

— Не боись: смело езжай в Москву. А за могилкой я пригляжу.

Глава № 23: ПОМИНКИ

Сидя в салоне микроавтобуса, Князь помалу согрелся и принялся про себя молиться Бога о том, чтобы материны поминки закончились без скандала. 

Поначалу его родня и действительно поутихла. До костей продрогнув во время похорон, все только отогревались да сдержанно перешептывались. Но вот, помаленьку придя в себя, родичи осмелели: голоса зазвучали громче, тон разговоров стал все более раздражительным и несдержанным. Когда же, нестройной гурьбой поднявшись по старой скрипучей лестнице, все расселись вокруг стола, в густо пропахшей тысячами лекарств, калом и тленом комнатке, Гена, как старший сын только что похороненной ими Матери, откупорил бутылку с водкой и, встав в полный рост над толпой народа, прочувственно заявил:

— Ну вот, и – похоронили. Пока мамка была жива, всё казалось, что она и умереть не может. А как привезли на кладбище, да как побросали на гроб земли, так сразу на сердце такая тяжесть, такая тоска легла, что прямо хоть волком вой. Как будто мы не её, а сами себя частично похоронили. Правду ж я говорю, Никола?

— Угу, — промычал, утвердительно кивая, насупленный средний брат.

— Ну, вот. Мы маму похоронили, и сами туда же невдолге ляжем. Но пока мы ещё, слава Богу, живы, предлагаю выпить за нашу маму: это она нас всех родила и воспитала. Так что — земля её пухом.

— И Царствие Небесное, — добавил, поднимаясь со всеми вместе со скрипучих скамеек, Князь.

Все, собравшиеся на поминки, в том числе и сестренка Лида и никогда до этого не пригубивший водки Князь, не чокаясь, молча выпили. Но сразу же вслед за этим, не успев поставить пустую рюмку на стол, Лида вдруг разрыдалась и сдавленно прохрипела:

— Какие ж вы все-таки… негодяи! По полгода её не видели, до пролежней довели, а как за стол, как выпить, так сразу такие речи! Прямо, уссаться можно!

— Лидка, не лезь в бутылку, — грозно взглянул на сестренку Гена. – Давай лучше что-то хорошее вспомянем.

— Как ты меня в детстве кнутом стегал? – не унялась сестра. – Или, как ты её, нашу мамочку, принудил почти в беспамятстве подмахнуть дарственную себе? Тебе  одному – на эту вот комнатушку!?

Родичи онемели. До этого благодушно заедавшие водку блинчиками Лева и Николай, а так же их скромные половины, одетые во все черное, мгновенно преобразились. Вначале они смущенно и несколько недоверчиво взглянули на старшего брата Гену, потом, уже явно вскипая злобой, — на застывшую рядом Лиду.

Гена, сжав кулаки, притих. Лида же, глядя ему в глаза, вдруг весело рассмеялась:

— Что, разлюбезный братец, видно, не ожидал, что мама мне всё расскажет? И при нотариусе порвет данную тебе дарственную?! А потом – бац, да и перепишет – комнатку на меня! Как на единственную из всех, кто реально за ней ухаживал?!

— Врешь! – зарычал вдруг Гена и, опрокинув стул, поднялся над столом. – Я по компьютеру проверял! Вчера ещё было всё на меня!

— А сегодня, вот, на меня! – встала со стула Лида и развернула, насмешливо улыбаясь, сложенный вчетверо лист бумаги. – «Читайте, завидуйте, я гражданин Советского союза!» – поднесла она к налившимся кровью глазам Гены официальный, нотариально заверенный документ с гербовою печатью. – Ну-с, и что теперь запоешь, родной? Какие рулады о «частично» мертвых?

— Дай сюда! – вдруг вырвал Гена из рук у Лиды протянутый документ, скомкал его, растрепал в руках и разодрал на части. – Вот и вся твоя дарственная, сестричка! Нет её! И не было никогда! – дважды ударил он над столом ладонью о ладонь.

Лида насмешливо улыбнулась:  

— Ну и дурашка же ты, Генуля! — сказала она с презрением. – Неужели бы я тебе подлинный документ, бычку годовалому, показала?! Вот такой у вас братец, старшенький! – победно взглянула она на всех, после чего обратилась уже к Николе и к застывшему рядом Леве. – А вы его в атаманы прочили. Меня им давить хотели. Глупыши.        

— Ну, Лидка, ты и змея! – побагровел Никола. – Так развести родню! И это – сестра, по-твоему?!

— А вы, которые все хотели каждый всё под себя пригребать! Думаешь, я не знаю, как ты мамочку тут упрашивал, всё на тебя, любимого, или на твоего Георгия отписать?! А она не решилась «всё на тебе», вот вы её и бросили. Лежи, мол, до самых пролежней! Думали, что додавите! А оно, вишь, как вышло. Виктор явился, не запылился. И мамочку до смерти докормил! Так что я с ним сегодня же поделюсь. А вам троим – кушиш с маслом!

И Лида, усевшись на венский стул, сложила в замок перед грудью руки.

— Ладно, — беря себя в руки, глухо отметил Гена. – Ты ещё пожалеешь об этом, «сестричка», — пригрозил он Лиде поднятым вверх перстом. — Очень даже пожалеешь. Люся, пойдем отсюда! — отставил он венский стул и молча повел за собою к выходу всю свою немногочисленную, но крепко сколоченную семью.

Когда же он сам, его угреватая половина в черном костюме-тройке, а так же двоица его крепких, плечистых сынов-погодок, восьмилетний крепыш Кирилл и девятилетний борец Алешка вышли из-за стола и с напряженно-суровым видом вышагали в прихожую, из-за скамеек вышли семьи Николы с Левой. И если Николины толстячки, во всем подражая Гене, вышли из комнаты без скандала, то самый мелкий и юркий Лева все же не удержался и, покидая комнатку, на прощанье куснул сестру:

 — Счастливо оставаться, Лидочка. Надеюсь, уворованное у нас наследство покроет твои расходы на похороны и поминки?

Лида, естественно, напряглась, но всё-таки удержалась. И, несколько свысока посмотрев на брата, отвернулась лицом к окну.

Лева кивнул с улыбочкой и, обращаясь уже к соседкам, вежливо попрощался:

— До свидания, баба Клава! И тебе, баба Настя, сто лет жизни! А ты, Витек, встретишься с Патриархом, передавай ему от меня привет. Каков поп, таков и приход! А ещё утверждали, что детдомовцы тоже люди!   

За разошедшеюся родней стали прощаться с Лидой и материны соседки по коммуналке.

— Ладно, Лидок, пойдем мы, пожалуй, тоже, — сказала тщедушная тетка Клава и, первою встав со стула, взглянула на крепкую тетю Настю.

Тотчас же встав со стула, тетя Настя приблизилась к тете Клаве и поддержала её под руку.

— Бабоньки, да куда же вы? — вскочила за ними Лида. – Давайте ж ещё посидим малехо! Мамочку помянем…

— Нет, нет, нам пора уже, — выставив руку перед собой, твердо ответила баба Клава, а через миг — смягчилась: — Потом как-нибудь помянем. А пока – подустала я. Больно уж день сегодня какой-то тяжелый выдался. Хочется отдохнуть.

И она, опираясь на руку соседке по коммуналке, не торопливо вышла из комнаты в коридорчик.

Оставшись с братом наедине, Лида, взглянув на Князя, молча сидящего за столом, сонно и вяло выдохнула:

— Ну, что, Витёк, выпьем? За нашу маму, — потянулась она за бутылкой с водкой. — Ты-то, надеюсь, хоть не откажешься?

— Я… — не пью, — накрыл рюмку ладонью Князь. – И тебе, сестра, не советую. Лучше ложись, поспи малехо; а я пока уберу, — встал он из-за стола и принялся быстро сгребать в охапку тарелки с едва-едва початыми закусками. — День, и впрямь, слишком тяжкий выдался. Тебе отдохнуть пора.

Наблюдая за братом, таким неумелым и неуклюжим от неумения скрыть свои истинные эмоции, Лида насмешливо улыбнулась, после чего спросила:

— Значит, и ты считаешь, что я – змея? И поступила – дурно?!

Прекращая сгребать тарелки, Князь на мгновенье замер и, не поднимая взгляда, невнятно и сдавленно проурчал:

— В Евангелии ясно сказано: «блажены плачущие», а не те, кто всё под себя гребет. Обманщики – не спасаются.  

— Так я же их – проучила! – вспылила в возмущенье Лида. – Это они хотели всё у меня украсть. И один, и второй, и третий, всё – под себя гребли! А Господь, Он не дал им свершить злодейство. А вот мне, за мои труды, и тебе – Он вернул сторицей! Разве же это не справедливо?!

Впервые взглянув на Лиду, Князь кротко ответил ей:

— Какая уж тут справедливость?! Если Божья, она – для всех: и для злых, и для добрых, и к миру ведет обычно, а не к войне со всеми. А оттяпать у братьев то, что нам по праву принадлежит, это значит стать хуже тех, кто хотел у тебя украсть. Такая «справедливость» — от диавола.

Лида рассерженно встрепенулась и, окончательно стряхивая с себя овладевшую зевоту, хрипло и сдержано вопросила:

— Так что же ты мне прикажешь, разделить наследство на всех и поровну?

— Да, — улыбнулся Князь. – Так будет по Божьему справедливо.

— А то, что я тут полгода, как рабыня Изаура, за мамой убирала, а они хоть бы рубль какой на молочко ей дали, — это что – не учитывается?!

— Там, — поднял Князь указательный палец под потолок, — всё учитывается. И каждому – по делам его после всего воздастся. А здесь к ближнему – как к себе относиться надо. А уж, тем более, к кровным братьям. Иначе ж какие мы после этого православные христиане?

— А я и не христианка! – твердо сказала Лида. – Ты уж, браток, как знаешь: хоть бздеи им повылизывай. А этих паразитов – по гроб жизни не прощу. Вот твоя доля маминого наследства, — достала она из кармана кофточки заранее приготовленный незапечатанный конверт без марки и положила его на стол, прямехонько перед Князем: — Можешь хоть всё этим хорькам раздать. Твоя воля. А я свою долю – для деток приберегу, — похлопала она себя по груди. – А ноне оставь посуду в покое. Да и ложись отдыхать. За день, небось, умаялся? А я завтра с утра всё вымою.            

Оставляя в покое кипу собранных им тарелок, Князь повернулся спиной к сестре и молча пошел к двери.

— Ты – куда это, на ночь глядя? – удивленно спросила Лида.

— Пройдусь, воздухом продышу, — едва повернув к ней голову, кротко ответил Князь.

— А деньги ж чего не взял? А то я ведь в тороверка: возьму, да и передумаю: заберу твои мани-мани, будешь локти потом кусать, да только ведь поздно будет.

— Лида, ты же – совсем другая, — тихо заметил Князь. – Ну, зачем ты тут на себя всякую напраслину наговариваешь?

Лида тотчас же осеклась: на глазах у неё заблестели слезы.

— Эх, Лида, Лида, — тихо отметил Князь и, повернувшись лицом к двери, устало покинул комнатку.   

Распечатанный конверт с пухленькой пачкой денег так и остался лежать на углу столешницы, в то время как Князь, натянув в прихожей спортивную курточку и кроссовки, вышел на лестничную площадку. И только после того, как входная дверь в глубине прихожей, пронзительно проскрипев, захлопнулась, Лида вдруг рухнула на кровать и, пряча лицо в подушку, сдавленно разрыдалась.

Глава № 24: ИСКУШЕНИЕ

Бредя по вечерним улочкам родного Алатыря, Князь понятия не имел, зачем и куда идёт. Он просто шагал и шагал вперед. И, пряча лицо от холодной ноябрьской измороси, местами переходящей во въедливую поземку, внутренне проговаривал про себя давно уже ставшую для него привычною «Иисусову молитву».

В какой-то момент прогулки город, где он родился, вдруг показался Князю совсем чужим: словно бы иностранным, что ли? Всюду, куда ни глянь, сияли бесчисленные щиты с яркими западными рекламами, лунным светом мерцали из темноты неоновые названия «Мини- и супермаркетов». Но больше всего его поразили вдруг обычные горожане, попадавшиеся ему навстречу: какие-то слишком уж нагловатые, совсем не похожие на себя, прежних, чувашки и чуваши. И от этого ощущения бесконечной душевной чуждости пробегавших мимо него людей Князю стало немного не по себе: одиноко и внутренне холодно, неуютно. Уже даже не головой, но сердцем, всем продрогшим до мозга костей нутром, он ощутил вдруг себя пришельцем, заброшенным в глубину Вселенной, малой бессмысленною песчинкой, обреченной на веки вечные болтаться в чужом и холодном Городе.

Правда, через мгновенье, за хорошо освещенной витриной сверхсовременного бутика, — там были выставлены на подиуме пластиковые кубы с итальянской офисной мебелью, — Князь наткнулся на обветшалую, с разбитой стеклянной дверью, темную проходную местного мясокомбината: здесь он когда-то работал грузчиком. И, примечая неподалеку, прямо через дорогу, знакомое общежитие, где он тогда же едва-едва не получил прописку, — так же внезапно, как он провалился в чужой, будто приснившийся ему Город, возвратился назад, в знакомый, до боли родной ему Алатырь. Вот они — темные стены его общаги, знакомые светящиеся  окошки, плоская крыша, утыканная антеннами. И вдруг, под самою крышею с громким скрипучим грохотом распахнулось одно из окон и трое подвыпивших пареньков в расстегнутых на все пуговицы рубашках, высунувшись из комнаты, начали громко и вразнобой горланить:

— Ой, мороз, мороз, не морозь меня!

   Не морозь меня, моего коня!

Всё случилось так буднично, так привычно, как было в его отлетевшей куда-то юности, когда он ещё молодым и сильным вернулся из армии на истоки, чтобы остаться здесь навсегда: заработать квартиру, обзавестись семьей и воспитывать, как водится, кучу малу детей.

Зачем же он вдруг сорвался тогда и улетел отсюда практически в никуда? А, может быть, это – сон, и все последующие события, — куча монастырей, Москва, Патриаршая резиденция в Переделкино, – только ему приснились? А что, если захоти и ущипни себя, и он снова проснется для этой, вот, самой простой и некнижной жизни, какою живут теперь эти три раскрасневшихся подвыпивших паренька, поющие на морозе?

А что, если плюнуть на всё, что было: взять, да и завернуть в эту обшарпанную общагу с вечно скрипящей дверью, найти там кого-нибудь из старых своих знакомых, устроиться с его помощью тем же грузчиком на разделку и снова вернуться к планам по зарабатыванью жилья с последующей женитьбой ради жизни в кругу семьи, в заработанной собственными руками, лично твоей КВАРТИРЕобой ваопятьлично твоейти ? Зачем же скитаться весь век по миру, жить по чужим углам, смиряться перед любым, даже самым глупыми и унижающими тебя начальниками, быть всегда ниже и бексправнее всех, встречающихся тебе по жизни? Не лучше ли хоть какое-то стабильное положение, и хоть какая там никакая, а всё же СВОЯ, РОДНАЯ, честно заработанная тобою КОМНАТКА?!  

Князь не успел ещё до конца додумать всех этих очевидных мыслей, столь внезапно пришедших ему на ум,  как изнутри него же, так же стремительно-безотчетно, как налетели мечты о своем угле, вдруг, поднялось и вырвалось одно только слово:

— Нет!!!

Как раз пробегавшие мимо Князя две молоденькие чувашки в куцых нейлоновых курточках и в узких, в обтяжку, джинсиках, с ужасом оглянулись на громко вскрикнувшего прохожего. И, не сказав ни слова, поспешили, как можно быстрее и незаметней, улизнуть от него во тьму ближайшего к ним подъезда.

Освещенные спереди фонарем и окнами общежития, девушки юркнули друг за дружкой за приоткрытую дверь, в общагу, а Князь только молча взглянул им вслед. И, ещё толком не понимая, почему же он принимает именно это, а не какое-то более взвешенное и осмысленное решение, быстрой уверенною походкой прошел по мокрому тротуару мимо светящихся желтых окон давным-давно для него чужого рабочего общежития и ускользнул в холодную, почти непроглядную темень точно такого же не родного, заснеженного Алатыря.

Глава № 25: «СЛУЧАЙНАЯ» ВСТРЕЧА

Кутаясь в поднятый воротник промокшей до нитки курточки, Князь уже начал было присматривать какой-нибудь тихий и не запирающийся подъезд для будущего ночлега, когда внезапно его окликнули:

— Князь! Князь, постойте?! – долетело вдругорядь, из-за спины.

И как только Князь обернулся, к нему, от светящейся невдалеке витрины, с прямо противоположной стороны улочки, быстрой уверенною походкой  приблизилась небольшая угловатая женщина лет сорока пяти. Одетая в самое что ни на есть простое зеленое пальтецо и в синюю мохеровую шапочку, она радостно улыбнулась Князю:

— А я-то смотрю-смотрю, Вы или не Вы? Вроде бы Вы, но какой-то странный: не кричите на всех, не размахиваете метлой…. Ну, да, это я, Людмила, которая в Переделкино первой узнала Вас. И рассказала Вам о Вашей больной маме. Так Вы, значит, к ней приехали?

— Да, я её сегодня похоронил, — спокойно ответил Князь. — Все деньги, которые старец мне на дорогу дал, на похороны потратил. А теперь, вот, ни прописки в паспорте, ни денег… хотя бы уж на заочное отпевание. И даже, где заночевать – не знаю.   

— Прекрасно! – всплеснула в ладоши женщины и радостно улыбнулась. – Именно Вас-то я и искала! Представляете, — тотчас взяла она Князя под руку и, как доброго старого проверенного знакомого, повела его за собой, вдоль улицы. – Ровно год назад ко мне в Исыклы, есть такой городок, в Куйбышевской области, вдруг приходит заказное письмо из Алатыря. Оказывается, у меня здесь был какой-то троюродный дедушка, Александр Поликарпович Семибояров. И вот он внезапно умер. А все свое довольно внушительное наследство – завещал мне, как единственной своей законной наследнице. Сегодня я его получила. И подумала: чтобы не впасть в искушение, я должна эти деньги потратить на что-то доброе, ну, хоть бы на ту же благотворительность. Или, как в Вашем случае, на помощь нуждающимся в беде.    

Так, совершенно «случайно», прямо, как в плохом советском кино, Князь приобрел себе благодетельницу, которая не только устроила его на ночлег в гостиницу, а утром – выдала деньги на заочное отпевание его усопшей родительницы, но и, купив плацкартный билет до Куйбышева, увезла его за собой в небольшой провинциальный городишко Исыклы. Где и в три дня прописала Князя  у себя в двухэтажном кирпичном доме. После чего купила Князю плацкартный билет до Москвы и даже дала ему немного карманных денег на дорогу.

Прощаясь с Князем на местном ж.д.вокзале, Людмила сказала с грустью:

— Хорошо Вам, у старца всегда под крылышком. Если что, обо всем на свете посоветоваться можете. А я – одинокая баба-дура. Часто мозгов своих не хватает. А посоветоваться-то и не с кем.

— Так Вы мне, если что, пишите: я старцу и передам, — тотчас же отозвался Князь. – А уж он-то обязательно Вам ответит. Всем отвечает, я точно знаю. Просто писем к нему – по три наволочки каждый день приносят. Вот он не сразу и отвечает. Но Вы лучше мне пишите.  А внутрь письма записочку положите: я её старцу и передам. А потом попрошу ещё, чтобы он и с ответом поторопился. А я уж его Вам обязательно перешлю.  

— Правда!? А так – прилично… — на миг усомнилась Людмила.

— Еще как прилично! – подбодрил её Князь. – Пишите просто: Москва, Переделкино, Патриаршая резиденция, Виктору Яковлевичу Крылову, а в скобках — Князю. Письмо обязательно мне дойдет.

Глава № 26: ВОЗВРАЩЕНИЕ

Сразу по возвращении Князя в Москву, в Патриаршей резиденции в Переделкино прямо у входа в храм его встретила уже хорошо нам знакомая «староста», Патриаршая Дама, Татьяна Дмитриевна. С характерной язвительною ухмылочкой она с места в карьер спросила:   

— Ну, что, золотой, пробзделся? Знамо дело: холод – не тетка, все бомжи к ноябрю слетаются. Ладно, бери лопату, да убери хорошенько двор. А потом ступай на подворье. Пока ты там по Мордовиям прохлаждался, нам спонсоры лошадь, козу да коровку по случаю подарили. Толку с них – никакого. Да Патриарху нравится. Вот и будешь у них за главного. Пуще, чем за собой, ходи! Чтобы чистыми были мне и завсегда накормленными! А увижу какую грязь, уволю без разговоров. Да, и таджиков я твоих кишнула. Повезло тебе, Князь Крылов. Один теперь в комнате будешь жить. Бабу учую, выгоню. Напьешься, пойдешь, вон, к ним, — указала она на чету бомжей, прятавшихся за дерево, что росло на краю небольшой полянки, которою завершался прихрамовый патриарший двор.    

— Ну, что, всё понял? – взглянула она на Князя с насмешливым полупрезрением, как на ничтожного дикаря.

— Так точно! – в тон ей ответил Князь и, приставив лопату черенком к виску, вытянулся по струнке: — Разрешите исполнять приказ, товарищ командир?

— К пустой голове – лопата не прикладывается, — вальяжно сказала Татьяна Дмитриевна и, повернувшись лицом к подворью, у открытых ворот которого как раз появилась толстая неуклюжая тетка в белом, расстегнутом на все пуговицы халате, — патриаршая повариха, — Валя, тотчас же перешла на крик: — Валька, опять воруем?! Ну, я тебе сейчас….

Вынеся за ворота патриаршего хоздвора огромную хромированную кастрюлю, из-под крышки которой валили густые клубы белого клубящегося пара, повариха сделала пару шагов к сараям и под пристальным взором Татьяны Дмитриевны тупо остановилась.

– Ты, что, малахольная!? – пошла на неё Патриаршая Дама. – Сколько раз тебе говорилось, воруй по чуть-чуть, под вечер, интеллигентно. Ну, кто же средь бела дня выварками из церкви тащит? Ну-ка, неси обратно!

— Так я же свинью покормить хотела, — проблеяла повариха, — Тут капуста одна да картофельные очистки.   

— Я тебе дам очистки! Так дам, корова недоенная! – приблизившись к поварихе, замахнулась на неё Татьяна Дмитриевна. – Что, попросить не могла, уродина!? Я, что вам, в помоях когда отказывала?! Нет, лишь бы без благословения утащить! Вот выгоню, будешь знать, как нагло, средь бела дня, в пику мне, самовольничать!          

    Наблюдая за этой сценкой, Князь поневоле крякнул и, перекрестившись на золоченые купола, тускло поблескивавшие над храмом, тихонечко, про себя, шепнул:

— Ну, вот я и дома.

Глава № 27: ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

С того волглого ноябрьского полдня, когда Князь возвратился с родины в Переделкино, кроме ежедневной очистки прихрамовой территории, на него легла еще и уборка стойл, а так же кормежка коровы Розы, козы Ромашки и старого полуслепого лошака Артема. Их поселили в наскоро переоборудованном под скотный двор одноэтажном кирпичном доме, где при советской власти располагалась школа. В бывшей учительской, между шкафом для книг и постаментом с расколотым бюстом Ленина, стояла корова Роза; в классе для первоклашек, возле горы сваленных в кучу парт, разгуливала коза Ромашка; а полуслепого каурого жеребца Артема сунули в темную мастерскую с парой забытых литых станин. Лошак постоянно бился о  выпуклости станин, но вынести их из полуподвала и сдать на металлолом Князю не позволила все та же Татьяна Дмитриевна.

— Не мы их сюда вносили, ни нам их и выносить, — сказала она, закрывая тему; и Князь, побурчав, смирился, из жалости к жеребцу завалив станины прогнившими ватными одеялами: благо, их в школьном полуподвале, в залитой протухшей водой котельной, валялись целые горы. 

Осень в тот год стремительно обернулась в зиму. Уже к концу ноября выпал обильный снег. Так что Князю, чтобы пробить тропинки для прихожан,  приходилось вставать с постели едва ли не в половине третьего, а ложиться, естественно, после всенощной, часиков в десять вечера. При этом очистку стойл и трехразовую кормежку патриарших любимцев, — козы, коровы и лошака, — никакие обильные снегопады отменить, естественно, не могли. Вот и крутился наш Князь весь день, буквально, как заведенный: не успел расчистить прихрамовые тропинки, беги на хоздвор, выметай за скотиной стойла; только-только досыта накормил корову, подслеповатого лошака Артема и беременную козу Ромашку, как и у самого, глядишь, уже подсасывает под ложечкой. А завтрак, обед и ужин у грозной Татьяны Дмитриевны в строго лишь отведенный час: опоздал, замешкавшись у коровы, или задержали какие-нибудь паломники, толпами съезжавшиеся к старцу Кириллу (Павлову), значит, сиди голодный.

К тому же зарплату Князю месяцами не выдавали.

— Пропьешь ведь, — цедила сквозь зубы Татьяна Дмитриевна. – Пускай у меня лежат. Деньги целее будут. Ну, на фиг они тебе? Напоен, кажись, накормлен, одежды – хоть завались: вся рухольная в гумпомощи, за всю свою жизнь не сносишь! А заболеешь, ступай в лазарет, лечись: опять же – за так, бесплатно. Так что – отстань, потом…

Другой бы на месте Князя давно бы, наверное, возроптал; а он, знай, гребет лопатой; чаю попил и опять доволен.

За такую безропотность и безбытность судьба иногда награждала Князя самыми неожиданными подарками. Однажды, когда он возился с козой Ромашкой, из-за спины к нему подступил Патриарх Алексий Второй. Постояв за спиной у Князя, он послушал, как тот с животиной возится, да и сказал, посмеиваясь в седую окладистую бородку:

— А ты, брат, и впрямь ведь — Князь. С козою, как с ровнею, разговариваешь. А как же ты к людям тогда относишься?

— А – по-евангельски, как к себе, — бойко вскочив с корточек, улыбнулся Владыке Князь и, сложив руки в лодочку для благословения, чинно и радостно поклонился: — Благословите, Ваше Святейшество.

Глава № 28: СТАРЕЦ КИРИЛЛ (ПАВЛОВ)

Но значительно чаще, чем с Патриархом, обстоятельства жизни сводили Князя со старцем Кириллом (Павловым).  

По-армейски подтянутый и особо не разговорчивый, старец, казалось, как получил на войне приказ защищать ничем особо не примечательный серенький Сталинградский дом, так и остался там до конца, — в духовном, внутреннем Сталинграде. И если тогда, на плотском переднем фронте, заведомо обреченный командованием на смерть, лейтенант Иван Дмитриевич Павлов стойко удерживал от врага родимую пядь земли, много не рассуждая о смысле возможной гибели; то и теперь, находясь на переднем крае душевно-духовной брани с врагами намного более мудрыми и изощренными, чем фашисты, он одной беспрестанной молитвой к Богу, с помощью  Божьей, да силой духа, дарованной ему Свыше, вел явно неравный бой с легионами падших ангелов, отдавая всего себя каждому встречному без остатка. И что самое любопытное, этой дивной душевной стойкости, этого невидимого внутрисердечного плацдарма, на котором Архимандрит Кирилл (Павлов) продолжал удерживать молитвенную связь с Небом, даже теперь, в условиях все усиливающегося мирового цивилизационного хаоса и все сметающей на своем пути Мамоны,  вполне хватало на то, чтобы не растеряться, не скукситься, не погибнуть. Ежедневно толпились к Старцу тысячи, сотни тысяч духовно больных людей. С трудом приходя в себя после семидесятипятилетней эпохи повального атеизма, кухарки и врачи, профессора и артисты, профессиональные дипломаты и брошенные на произвол судьбы бывшие рабочие и крестьяне приходили к Старцу сметенными, растерянными, отчаявшимися, а уходили от него полными сил и веры в финальное торжество Христова Добра и Правды.

Беседы с архимандритом Кириллом (Павловым) проводились обычно в одноэтажном белокаменном домике слева от входа в храм. Здесь, в бывшей рабочей трапезной, в силу насущной необходимости переоборудованной в комнату ожиданий и встреч со старцем, толпились как нищие, так и постсоветские элитарии. Правда, у сильных мира сего, — у банкиров и депутатов, у артистов и у бандитов из солнцевской братвы, — всегда имелось достаточно денег для того, чтобы купить любого, нужного им «человечка». А так как при всем при том они не имели ни времени, ни терпения для того, чтобы выстоять многодневную очередь к Старцу Божию, «элитарии» добивались аудиенции с отцом Кириллом (Павловым) несколько иным путем. Так банкиры и депутаты, представители солнцевской братвы и прочие вип-персоны, без лишних докучливых разговоров обращались обычно к Татьяне Дмитриевне; и Патриаршая Дама, за небольшой презент, подаваемый ей в конвертике, проводила особо нетерпеливых элит-персон мимо стоявших в очереди простолюдинов непосредственно в келью к старцу.   

Чтобы раз уж и навсегда покончить с этой несколько щекотливой темой, скажу, что многие вип-персоны, после беседы со старцем Божьим, а иные так даже во время исповеди – вкладывали конвертики с пухленькой пачкой денег в сухонькую ручонку или в карман подрясника о. Кирилла. И старец их не бранил и не обличал во взятничестве, а прямо напротив: смиренно благодарил за помощь…. И уже следующему в очереди паломнику: скромному погорельцу или многодетной больной вдове отдавал, не глядя, только что полученные им деньги. Так, с помощью духоносных Старцев, всегда и во все века происходило у нас, в России, перераспределение излишков средств из карманов богатых, но не очень братолюбивых жертвователей к попавшим в беду, к больным, а то и к просто нуждающимся членам Церкви. Точно таким же образом, как мы помним, получил в своё время конверт с деньгами на прощальный визит к умирающей матери, а там и на новый российский паспорт и герой нашей правдивой были, Князь. Так, должно быть, и до скончания века русские православные люди будут перераспределять излишки своих богатств между сирыми и убогими, бедными вдовами и бомжами. Вы спросите, а почему это только русские?! Отвечаю: потому что во всем остальном мире, — как в языческом, так и в иудейском, да и в конец иудеизированном – католически-протестанстком деньги считаются едва ли не единственным мерилом праведности. И только у нас, в России, все еще помнят пока о том, что «трудно богатому войти в Царствие Небесное», а нищелюбие, даже в домах отъявленных бандитов и прохиндеев, все-таки признается христианскою ДОБРОДЕТЕЛЬЮ.

Однако вернемся к Князю.

Находясь в непосредственной близости от старца Кирилла (Павлова), Князь иногда помогал ему взойти в гололед на крылечко храма, — Виктор Яковлевич Крылов частенько оказывался, что называется, на виду. И именно поэтому, в силу незнания тонкостей здешнего этикета, к нему зачастую и обращались многие залетные вип-персоны.  

Так, однажды зимним морозным утром в просвете между деревьев, примыкающих к Патриаршей рощице, скромно остановился новенький «Мерседес». Из его фешенебельного салона неторопливо выбрались высокий седой хохол в длиннополом, до щиколоток, пальто и крепенький разбитной чуваш в куцей, едва прикрывающей зад, дубленке. Пока хохол любовался чудесным зимним видом, — искрящимся в блестках снега белокаменным Патриаршим храмом с сотней-другой людей, толпящихся перед ним, — чуваш прошел в глубину картинки. И, безошибочно выцепив из толпы спортивного вида скуластого мужичонку с небольшой, аккуратно подстриженною бородкой: он стоял, опираясь на деревянную, снегоуборочную лопату, — деловито спросил его:

— Чуваш?

— Допустим, — щурясь от яркого солнца, с интересом взглянул на него Князь.

— Земляки, — протянул ему руку водитель «мерса».

И как только они обменялись с Князем крепким единоплеменным рукопожатием, напрямую спросил его:

— Со Старцем свести сможешь?

— А то, — прямо ответил Князь.

— Вячеслав Яковлевич! – окликнул Чуваш Хохла, и как только седой мужчина в длиннополом, расстегнутом на все пуговицы пальто, подступил к нему сквозь толпу, Чуваш указал на Князя: — Чуваш. Он Вас сведет со старцем.

— Вячеслав Яковлевич Шевченко, директор фонда «Святая Русь»! – протянул Князю руку донельзя воспитанный седовласый.

— Крылов! Виктор Яковлевич! – с широкой добродушной улыбкой пожал ему руку Князь и прояснил затем: — Мы с Вами как два писателя, Вы – Шевченко, я — Крылов. И оба – Яковлевичи! Это неспроста!

— Всё неспроста, — глубокомысленно заключил Шевченко и, вытащив из кармана заранее приготовленный, распечатанный конверт с толстенькой пачкой денег, протянул его Князю со словами: – Держи, писатель. Да помолись за раба Божьего Вячеслава.

Будучи по натуре человеком простым и искренним, Князь тотчас же, с любопытством, заглянул в конверт. И, увидев там толстую пачку новеньких стодолларовых банкнот, так и присвистнул от неожиданности:

— Вячеслав Яковлевич, а Вы уверены, что этот конверт – для меня у Вас приготовлен?

— Уверен, — успокоил его Шевченко и попросил затем: – А теперь проведи-ка меня к старцу.    

— Пойдем, — суя конверт со стодолларовыми банкнотами в боковой карман драной спортивной курточки, спокойно ответил Князь. И мимо толпы паломников, ждущих выхода старца у небольшой, заалтарной двери, повел Вячеслава Яковлевича непосредственно внутрь собора.

— Осторожней! – деловито расталкивая толпу, ждущую старца внутри притвора, завел он Шевченко на солею, а там уже и в алтарь.

— Куда?! – замахал на него руками толстенький молодой дьячок, появляющийся навстречу, из-за алтарных врат. – Тут место одним епископам, да архимандритам! – указал он на длинный ряд благообразных владык с золотыми нагрудными крестами и с усыпанными жемчугом панагиями, да на таких же белобородых, только в монашеских клобуках, степенных архимандритов, дожидавшихся своей очереди внутри мерцающего свечами и лампадами алтаря.

— А ты почем знаешь, кого я веду? – солидно отрезал Князь и, оставляя лопату под самой алтарной дверью, ввел Вячеслава Яковлевича в алтарь.

Оказавшись в гуще владык и архимандритов, в метрах пяти от старца, — он исповедовал щупленького епископа у раки с мощами священномученика Митрополита Филиппа (Колычева), — Князь тихо шепнул Вячеславу Яковлевичу:

— Тут ты уж сам давай. Становись вот за этим рыжим, — втиснул он Вячеслава Яковлевича в очередь за огромным рыжебородым Митрополитом в украшенной изумрудами Панагии.   

— Спасибо, — пожал ему локоть Вячеслав Яковлевич и, оглядев сравнительно небольшую очередь к стулу о. Кирилла, — старец что-то как раз нашептывал коленопреклоненному перед ним Владыке, — спокойно встретил весьма недовольный взгляд застывшего перед ним Митрополита.

Князь, между тем, отступил за дверь. А уже через пару дней, закупив на всю тысячу двести долларов, полученных им от Вячеслава Яковлевича, сахара, рыбы, муки, консервов, макаронных изделий, круп и прочей съедобной снеди, почти недоступной в те времена обычным постсоветским смертным, на старенькой резидентской «Волге» перевез всё это богатство в Пайгармский Параскево-Вознесенский женский монастырь, в Мордовию. Накануне он как раз получил оттуда письмо, в котором монахини жаловались ему, что в силу «шоковой терапии» они едва сводят концы с концами. Вот почему Князь и упросил водителя храмовой «Волги», Олега Гмырю, чтобы тот за оплату бензина туда и обратно помог ему перевезти продукты в некогда приютившую его обитель.

Глава № 29: ДУРАК НЕПУГАННЫЙ.

Об этом первом примере Княжеской «нестяжательности», благодаря общительному характеру Олега Грмыри, вскоре узнало всё Переделкино. И потянулись к Князю… братки из Солнцевской группировки. Видя князеву сострадательность и абсолютную бескорыстность, они решили через него отдавать на Церковь десятую часть от своих неправедно вырученных богатств. И Князь, как ни странно, не стал кобениться. Все, приносимые ему «деньги крови», он тотчас же раздавал: иной раз – дальним бедным монастырям, иной — местным бомжам и нищим, а больше всего и чаще — одиноким старушкам и старикам, да всеми забытым вдовам, калекам и беспризорникам. Когда же слухи о его подвижнической деятельности дошли, наконец, и до Татьяны Дмитриевны, Патриаршая Дама при встрече с Князем кривенько усмехнулась:

— Ты, говорят, воровские деньги бомжам и аликам раздаешь?

— Не знаю, какие они там: воровские или не воровские, — скромно ответил Князь. – Я ведь не старец Божий: и мне это дело не открывается. Да и не только бомжам и аликам я раздаю продукты, которые покупаю на даденые мне деньги. В монастыри бедные рассылаю. Развожу одиноким старухам и старикам. Да и так, кто попросит. Бедствующим.   

— И, что, ты, действительно, всё до копеечки растрынькиваешь на нищебродов? Даже на конфетки себе не оставляешь?  

— А зачем мне твои конфеты? – дерзко ответил Князь. — От сладкого зубы портятся. Да и сахарный диабет можно заполучить. А с той зарплатой, какую ты мне платишь, на лекарства особо не разбежишься.

Татьяну Дмитриевну передернуло. И она, багровея, хмыкнула:

— Ну и дурак же ты, Князь Таврический. Другой на твоем бы месте за пару лет при таких раскладах на комнатку мог бы себе скопить. А то так и на квартирку. А ты так и подохнешь ведь, как собака, где-нибудь под забором. И даже креста на твою могилу некому будет вбить.   

— Всё в руках Божьих, — спокойно ответил Князь и продолжил тщательно соскребать лопатой свежий налет снежка с прихрамового асфальта.

— Ну, ты… либо и впрямь блажной, — поджала губки Татьяна Дмитриевна, — тогда тебе под забором как раз и место. Либо – дурак непуганый! Ну, ничего, прозреешь. Все мы с этого начинали. Евангелие да Святых Отцов друг дружке взахлеб почитывали. Да жизнь оказалась куда сложнее, чем эти писульки авв. Вот мы и поумнели. Но, вижу, тебе это не грозит…

И Патриаршая Дама, скорбно поджавши губки, с обидою и с достоинством удалилась.

А, между тем, волна мускулистых братков-дарителей так же внезапно, как подступила, вскоре потом и схлынула.Годика через три-четыре в качестве князевых меценатов остались лишь Вячеслав Яковлевич Шевченко, да еще поневоле прижившийся при старце Кирилле (Павлове) бывший водитель самого «Михася»[i], некто — Александр Иванович, по прозвищу – Хромой. На одной из бандитских «стрелок» ему прострелили спину. Так что, не будучи в силах ковать и дальше свой криминальный бизнес, Александр Иванович «покаялся» и после того, как каким-то чудом поднялся с кресла-каталки для паралитиков, перешел на службу снабженцем к Патриаршей Даме — Татьяне Дмитриевне.

Правда, ни Александр Иванович, ни Вячеслав Яковлевич по тысяче долларов в одном конверте Князю больше уже не жаловали. «Лихие девяностые» с их неограниченными возможностями для «криминальной элиты нации» и с диким полуголодным существованием для всех остальных «лохов» сменились эпохой «Путинской стабильности», когда одни, разбогатевшие на крови, получили от власть имущих гарантию бизнес неприкосновенности, в то время, как все иные, наконец-то, начали получать хоть какую-то более-менее стабильную зарплату, отчего князевы веерные раздачи пищепродуктов потеряли свою былую актуальность и как-то сами собою сошли на нет.  

У выживших же к «нулевым» братков рост капиталов начал происходить уже без видимого пролития чьей-то невинной крови. Теперь деньги больше приобретались через вложения под большие проценты в банки или ссужалась под те же чудовищные проценты на всевозможные операции по скупке-перепродаже краденого. Да и сами бывшие бандюки резко преобразились: сменили революционные кожаные пальто и нелепые малиновые пиджаки на дорогие классические костюмы от кутюр и превратились в добропорядочных солидных граждан: стали заправскими депутатами самых различных дум или вошли в советы директоров всевозможных фирм, брокерских контор и фондов. Откупаться от Бога в таком формате становилось совсем бессмысленно, поэтому «новые русские» и прекращали жертвовать на всякого рода благотворительность: а если что ещё и давали по старой бандитской памяти, то уже больше не пачками стодолларовых купюр, но скромно, — когда — по сто, а когда и вовсе по десять долларов.

Между тем, во вновь открывшуюся эпоху «духовного возрождения» о прозорливом старце Кирилле (Павлове) узнали уже не только крутые бедовые мальчики с пистолетиками, проживавшие в «лихие девяностые» каждый день, как свой последний час. В стабильные «нулевые» в церковь пришли уже деловые, уверенные в себе госслужащие, — незаметные с виду дяденьки в белых рубашках с галстуками и в сереньких пиджачках, а также их боевые, скромно причесанные подружки в длинных, аж за колени, юбках.

Глава № 30: КРАМЕР

Так уж случилось, что в тот яркий весенний день, когда старца Кирилла (Павлова) решил посетить Глава одной из Московских градостроительных Управ, Виктор Иванович Крамер, Патриаршая Дама — Татьяна Дмитриевна ненадолго отъехала к своей дочери, в Ленинградскую область, в город — Санкт-Петербург. Так что найти кратчайший выход на старца Божья знакомый Крамеру батюшка посоветовал через Князя.

Будучи человеком запредельно вышколенным и скромным, Виктор Иванович сразу же по приезду в Патриаршую резиденцию, оставляя свою машину на краю прихрамовой площади, самостоятельно отыскал самого разбитного и напевающего из дворников и обратился к нему с почтением:    

— Извините, вы, случайно, не Князь?

Прекращая насвистывать модный в тот день мотивчик, Князь оглянулся на точно такого же, как и сам, — и по комплекции, и по росту, — бритого мужичонку в сером костюме и в белой рубашке с галстуком и приветливо подтвердил:

— Чего надо-то?

– Мне сказали, — с улыбкой продолжил Крамер, — что Вы можете устроить мне встречу со старцем, — и уточнил с каким. — С архимандритом Кириллом (Павловым).

— Сам-то — верующий? – спросил почему-то Князь.

Крамер скромно перекрестился.

— Ладно. Пойдем со мной, — взглянул Князь на проходную в высоком белокаменном заборе Патриаршей резиденции и, отставляя метлу под храм, тихо проинструктировал: — Только не отставай. И если что, молчи. Я все за тебя скажу.

— Понял, — скромно ответил Крамер и, направляясь уже за Князем к кованным воротам, ведущим во внутренний двор Патриаршей резиденции, скромно и доверительно прояснил:

– Я завтра в загранку еду, по святым местам. Вот мне и посоветовали вначале взять благословение у старца. Или, быть может, этой причины не достаточно?

— Почему же? — шагая на шаг впереди Крамера к железной, в запертых воротах, калитке, спокойно ответил Князь. – Иные, вон, перед тем, как новый телик себе купить, неделями здесь простаивают. Чтоб старец их, значит, благословил, – и, нажимая на кнопку звонка у проходной в воротах, глубокомысленно подытожил: — Всякий сходит с ума по-своему.  

Как ни странно, ни два казака, лениво выглянувшие из-за железной двери в воротах, ни бедовая санитарка Валечка, выскочившая навстречу из-за двери прихожей скромной старческой кельи, не обратили на Князя и на его скромного протеже совсем никакого внимания. Спокойно, без всяких ненужных слов, Князь провел Крамера прямо в келейку к старцу. И только, увидев отца Кирилла, молча сидящего на небольшой деревянной койке с руками, устало опущенными между худых коленей, прямо с порога прогрохотал:            

— Батюшка, тут человек заграницу едет, по святым местам. Может, благословите?!

— Ох, Витя, Витя, — выходя из глубокой молитвенной задумчивости, смиренно взглянул на Князя до нельзя уставший Старец: — Ты как всегда без стука. Ну, ладно, входи уже, коль пришел. Где он, твой человек? Этот, что ли?

— Ну, да, — подвел Князь к Старцу Главу Управы.

Мягко взглянув на плотного, спортивного вида дворника, а после того — на такого же коренастого, только интеллигентного и аккуратно постриженного Главу, — старец, задумавшись, спросил:

— А вы, случайно, не родные братья?

— Да я его впервые вижу, — громко ответил Князь. – Даже звать-то не знаю как!

— А похожи, — задумчиво подытожил о. Кирилл. – Очень даже похожи. Наверное, вы подружитесь. И станете побратимами.

— Я не против, — смущенно поглядывая на старца, твердо ответил Крамер.

— Вот и прекрасно! – обрадовался о. Кирилл. – Оба Вити. И оба такие славные. Ты уж его, громыхалу Божьего, не обижай, — попросил он Главу Управы, после чего обратился к дворнику: – А ты слушайся умного побратима! А ну-ка, дайте мне ваши ручки, – взял он за руки дворника и Главу Управы и, сведя их ладони в один замок, спокойно, строго-настрого повелел: — Благословляю вас, братья, на побратимство на всю оставшуюся жизнь.

С тех пор, как ни странно, и до сегодняшнего дня это старческое благословение неукоснительно соблюдается. Всякий раз, когда у Князя возникает необходимость во встрече с высокопоставленным побратимом, он берет свой сотовый телефон, тогда же ему подаренный запасливым побратимом, набирает известный только ему одному побратимский номер и, дождавшись ответа, громко роняет в трубку:

— Князь на проводе. Есть дело на два миллиона.

И если Крамер не за границей, он в ту же секунду, невзирая ни на какую загруженность по работе, бодро и радостно отвечает:

— Слышу, слышу. Заходи. Завтра. К одиннадцати. Окей?

— Буду! – по-солдатски чеканно роняет Князь; и какие бы там ни были у них дела, но только на следующее утро два побратима всегда встречаются. Чаще — у Крамера в кабинете, но бывает, что и на улице, у выхода из метро или где-нибудь по дороге из N-ной Управы в мэрию.    

Обычно Князь просит немного денег на какое-нибудь очередное доброе начинание, и скромный Глава Управы, практически без вопросов, даёт ему вдвое больше.

Только однажды Виктор Иванович возмутился и не сразу пошел навстречу духовному побратиму. Это случилось в критическую минуту жизни другой героини наше правдивой были, Патриаршей Дамы, Татьяны Дмитриевны.

Глава № 31: И СНОВА — ТАТЬЯНА ДМИТРИЕВНА

Как Вы помните, Крамер вынужден был обратиться к Князю за помощью именно потому, что Патриаршая Дама, Татьяна Дмитриевна, в тот день, когда скромный Главы Управы решил взять старческое благословение на паломническую поездку заграницу, оказалась как раз у дочери, в родном им обеим Санкт-Петербурге. Когда же она оттуда вернулась, — а возвратилась она в Москву чем-то весьма расстроенная и злая, — и произошло событие, в корне перевернувшее их и без того не радужные взаимоотношения с героем моей правдивой были.  

Надо сказать, что Татьяна Дмитриевна по странному стечению жизненных обстоятельств, корни которых почти всегда остаются для нас сокрыты, по паспорту тоже Крылова. На эту тему Князь даже несколько раз шутил:

— Мы с тобой, Татьяна Дмитриевна, почти как родственники. Ты – Крылова, и я – Крылов. Только ты по мужу такою стала, а я от рождения – крылатый. Так что ты — особо не задавайся. Пусть ты и староста резиденции, но на духовном уровне я, безусловно, тебя повыше.

— Слушай, Князь, — скривившись, как от зубной боли, ответствовала на это Татьяна Дмитриевна, – уж больно ты любишь хвастаться. А для блаженного, на чин которого ты явно тут претендуешь, это смерти подобно.

— Я – претендую на чин блаженного? — искренне изумился Князь. – Да просто по случаю дня рождения кагорчику дерболызнул. Вот меня, видно, и занесло. Спасибо, Татьяна Дмитриевна: в следующий раз буду к себе побдительнее.

— Кушайте на здоровье, — скривилась в улыбке Татьяна Дмитриевна, и, тем не менее, обиду на явно зарвавшегося «почти бомжа» всё-таки затаила. 

И подобные перепалки между Татьяной Дмитриевной и слишком уж внесистемным дворником случались довольно часто. Дело в том, что Татьяна Дмитриевна, в силу своей причастности к свите нового Патриарха, а так же благодаря внутренне прирожденным качествам дочери алкоголика и кухарки, вскоре по переезде Алексия II в Переделкино, как я уже писал, стала безраздельной владычицей Патриаршей Резиденции. С годами ж, по мере того, как местные священники и монахи начали больше думать уже не о пастве и о молитве, но о строительстве частных домиков и о покупках новеньких иномарок, Татьяна Дмитриевна, до поры до времени не втягиваясь в этот мамонолюбивый бум, вдруг ощутила себя не только светской «хозяйкой дома», но уже и его духовной наставницей, едва ли не святой. Месяц от месяца тональность её речей становилась всё более мамоно-непримиримой, а в голосе зазвучала такая сталь, что местное священноначалие, с головой ушедшее в неправедное стяжательство, начало искренне побаиваться столь нарочито-оппозиционно настроенной к нему «святоши». Батюшки старались в упор не замечать её явно по-бабьи авторитарного, то есть больше эмоционального, чем идущего от ума правления. В результате чего Патриаршая Дама, в конце концов, просто распоясалась. И вот уже в отношениях с подначальными ей хохлами, с молдаванами и с другими, понаехавшими из глубинки России «бывшими совками», — Татьяна Дмитриевна стала вести себя столь развязно и сурово, что даже у самых бесправных и покладистых из «холопей» это начало вызывать внутреннее негодование, порой даже скрытый ропот. Но осадить «святую», в силу своей бесправности, никто из работников резиденции, естественно, не смел. И только один горемыка-Князь, —  так как он не имел ни семьи, ни заработка, ни хоть каких-то надежд на будущее, — пусть и не очень часто, но всё-таки возвышал свой голос в защиту бесправных и обездоленных, по рангу — почти бомжей, но по сути-то – православных.

Так, однажды, сразу же после всенощной в самый канун праздника Рождества Божьей Матери двое местных нищих, — сорокалетний калека – Володя Маленький и дядя Андрей Мельников почему-то решили благословиться у самого Патриарха, Алексия II. Увидев, как эти двое грязных синюшных нищих тянут свои бардовые, в гнойных порезах и в цыпках, руки к вышедшему на амвон Святейшему, Татьяна Дмитриевна не просто на них зашикала, как это она обычно делала, но, схватив половую тряпку, погнала, махая ею, оторопевших бомжей взашей:

— А ну-ка, пошли отсюда! Весь храм провоняли, бездельники! К Святейшему они лезут! Руки б вначале помыли, лодыри!

Священники и миряне, чинно стоявшие в это время в очередь к Патриарху, постарались в упор не замечать ни пятившихся из храма и что-то невнятно бормочущих бомжей, ни то и дело тяпающей их тряпкой, разъяренной Татьяны Дмитриевны. И тут-то как раз появился Князь. Выступив из толпы, он встал между нищими и «святой» и заявил Патриаршей Даме:

— Татьяна Дмитриевна, успокойся! Ты не имеешь права гнать нищих из Дома Божьего!

— Что?! – и без того понимая, что она поступает дурно, зашипела на Князя Татьяна Дмитриевна: — А ну-ка, пошел отсюда! – и она, замахнувшись на Князя тряпкой, пошагала уже за ним.

Князь улыбнулся только и, пятясь спиною к выходу, даже попробовал было перевести всю эту дикую сценку в шутку. Уже находясь в притворе и пятясь к двери на улицу, он улыбнулся Татьяне Дмитриевне и тихо заметил ей:

— Татьяна Дмитриевна, не горячись! А то ещё кто-то решит, что я твой полюбовник. Слухи пойдут. Беда! Подумай хоть о своем высоком духовном авторитете!

— Ах, ты негодяй! – совсем озверела Татьяна Дмитриевна и, выскакивая за Князем из полумрака притвора на улицу, крикнула казакам, чинно расхаживавшим по площади перед храмом:

— Вяжите его! В кандалы, смутьяна! В наручники! Где – наручники?!

Видя всеобщую суету и нарастающее волнение, опешившие казаки ничего лучшего не придумали, как сняли с ремня наручники и, выхватив из толпы отступающего на них смутьяна, защелкнули ему на руках «браслетки».

Толпа, естественно, возмутилась. Кто-то из старожилов отчаянно возопил:

— Да что же это такое деется, люди добрые! Среди белого дня наручники одевают. И на кого, на Князя! Невинного, как цыпленок!

А с другого конца толпы, в тон ему, закричали:

— Бей их! Самих в кандалы, собак! Всю эту шваль — зажравшуюся!

Одним словом, на паперти, перед храмом, поднялась вдруг такая буча, что даже видавшая виды Татьяна Дмитриевна от испуга сощурилась и присела. Да так вот, не распрямляясь, и улизнула в толпу народа, оставляя казаков наедине со всех сторон обступившими их и грозно орущими прихожанами.

Пользуясь всеобщей неразберихой, Князь вывернулся из рук растерянно озиравшихся казаков. И, позвякивая наручниками, помчался сквозь расступающуюся перед ним толпу, в сторону заброшенного кладбища.  

Удобно расположившись между массивным замшелым памятником и покосившимся подле него крестом, Князь положил одну руку на небольшую стелу и острым куском гранита, зажатым в другой руке, сбил с запястья наручники.

Тем же вечером, прячась в тени заборов, Князь вернулся к себе домой. Затаившись в сумрачном коридоре, освещенным лишь тусклой лампочкой, на длинном витом шнуре свисающей с потолка, он прислушался к тишине за дверью и небольшим ключом открыл навесной замок. Нащупав в сумерках выключатель, Князь слегка провернул его. В комнатке вспыхнул свет. За столом, у зашторенного окошка, сидели два казака, которые накануне утром заковали его в наручники. Встретившись с ними взглядом, Князь метнулся было назад, к двери, да высокий седой казак, мягко привстав со стула, успокаивающе сказал:

— Не, не, мы ничего такого! Просто, отдай наручники! Нам же за них отчитываться!

Тогда Князь резко остановился. И, повернувшись лицом к казакам, глубокомысленно заключил:

— Это уж точно: за всё придется давать ответ. А уж за то, что своих заковывали в наручники, так это уж непременно.

— Да разве ж мы хотели? — повинился седой казак. — Служба, будь она трижды клятая. Не мы бы тебя, так нас в ту же секунду кышнули.

— Послушные, да? Смиренные? – скривился в ухмылке Князь.

— Ну, что-то вроде того… — подступил к нему Седовласый. – Послушание выше поста и молитвы. Сам, небось, распрекрасно знаешь.

— Да я-то знаю, — сухо ответил Князь. – Прикажут, маму родную свяжешь. За послушание. А потом ещё и добьешь её.

— Ну, что ты такое мелешь? – остановился в смущении Седовласый. – Кто же может мне приказать такое? Мы же всё-таки православные…

— Православные, это точно, — кротко ответил Князь. – Да вот христиане ли? Что-то я сомневаюсь.

— Ну, ладно, ладно, не обижайся, — потрепал его по плечу Казак. – Так, где там наши наручники?

— На кладбище, — сухо ответил Князь и прояснил затем: – Как только войдешь, налево. Я их там сбил и бросил. «Ищите, и обрящете. Толцыте, и откроется вам».

— Понятно, — выдохнул Седовласый и, повернувшись лицом к напарнику, тощенькому пареньку в шинели, устало сказал ему: — Ладно, Сережа, пойдем, поищем. А то завтра за эти браслетки нас с тобою так сдрючат, что мало не покажется.

И оба казака вышли.     

На следующее же утро, Татьяна Дмитриевна, не будучи в силах попросить у Князя прощения, сделала все возможное, чтобы и вовсе не пересечься с ним. И только уже под вечер, поневоле встретившись с Князем за общим столом, в трапезной для рабочих, сухо и строго выдохнула:

— Зайдешь с утреца ко мне. Я тебе зарплату за полгода выписала.

Но отдала она эту первую, да, впрочем, и последнюю полученную Князем в тот год зарплату, как ни странно, мешком… конфет. Вперемешку с ватрушками и с печеньем.

На что растерявшийся было Князь только и смог, что выдохнуть:

— Ну, Вы и… даете. Татьяна Дмитриевна, я Вам что, белочка, чтобы конфетки хрумкать?

— Не хочешь, как бери, — отрезала Патриаршая Дама. – В детский дом от тебя отдадим, на елку. То-то детишки порадуются!

— Правильно, — улыбнулся Князь. – Каждый жертвует, что может. Вдова — последнюю лепту, а богач – плесневелую сушку Лазарю. Ну, что ж: и на том спасибо.

— Тоже мне, Лазарь выискался, – скривилась в ухмылке Татьяна Дмитриевна. – Ступай уже на работу, а то я сейчас расплачусь!

На том всё у них и кончилось.

Во всяком случае, — в ту зиму.

Но уже через пару лет, после того, как Патриарх Алексий II за внезапную перемену мнения по отношению к римско-католической церкви был отправлен распинателями Христа ко Господу, история эта имела довольно-таки неожиданное продолжение.

         Как я уже сказал, к индивидуальному домостроительству в Переделкино Татьяна Дмитриевна приступила довольно поздно, только в конце «нулевых» годов. На что она тратила все свои «скромно» заработанные накопления, слагавшиеся из денег, не доданных на зарплату бесправным рабочим Патриархии, да плюс ещё те, что она клала себе в карман за нелегальное проживание гастербайтеров в прижелезнодорожном общежитии, — толком никто ничего не знает. Видели только, что одевается она скромненько и, в общем-то, без претензий: практически круглый год ходит в черной, на манер монашеского подрясника, слегка засаленной хламиде, а в холодное время года еще и набрасывает себе на плечи самое что ни на есть обычное болоньевое пальто.  Ела Татьяна Дмитриевна тоже не бог весть что: питалась вместе со всеми трудниками, в самой обычной рабочей трапезной. На фрукты, конфеты и пирожки тоже не тратила не копейки, ибо брала это всё бесплатно с поминального столика внутри храма, раньше служащих панихиды батюшек и помогающих им дьячков. Злые языки, правда, за спиной у Татьяны Дмитриевны шептали, что имеет она любовника, крепкого молоденького хохла, понаехавшего на заработки из далекой украинской деревушки Сосенки и в течение двух-трех лет каким-то чудесным образом заработавшего себе однокомнатную квартирку в Солнцево. Вполне возможно, что эти слухи были не беспричинны: годика полтора хохол и Татьяна Дмитриевна, действительно, перешептывались и, никого не стесняясь и не таясь, симпатизировали друг другу. Правда, закончилась эта связь, — если, конечно, она и была в действительности, — задолго до купли хохлом квартирки. Так что настаивать на том, что все скопленные за долгие годы работы при Патриаршей Резиденции деньги Татьяна Дмитриевна и впрямь потратила на сосенского хохла, — думаю, было бы слишком смело. Скорее всего, она помогала дочери, живущей, как мы уже говорили, в Питере: и при этом всё время просила батюшек помолиться на литургии, чтобы дочь её поудачливей вышла замуж. Однако, невзирая на все молитвы и высылаемые ей деньги, судьба у дочки Татьяны Дмитриевны всё-таки не сложилась. Причем всю вину за свою нескладуху-жизнь дочь, как ни странно, возложила потом на мать. И от этой явной дочерней несправедливости и без того одинокая и больная Татьяна Дмитриевна очень, надо сказать, скорбела.

И без того не очень опрятная, она и вовсе прекратила следить за своею внешностью: обрюзгла, осунулась, располнела. И со злобной ирониею поглядывая на всех, стремительно обогащающихся священников, в конце концов, плюнула на свою личную «нестяжательность». И, видя вокруг себя одну лишь несправедливость, чужую скаредность и двурушничество, взяла, да и сама пустилась, что называется, во все тяжкие. Для начала она прикупила неподалеку от Переделкино солидный кусок подмосковной пустоши, где по примеру многих иереев и диаконов задумала возвести бревенчатый двухэтажный дом. Задумав, она пригласила на свой участок бригаду украинских гастербайтеров, как раз подвизавшихся на подворье, и, не имея для этой цели ни копейки наличных денег, из сэкономленных на ремонте Патриарших покоев стройматериалов приказала срубить себе загородный коттедж.

Не понаслышке зная, кто такая Татьяна Дмитриевна, гастербайтеры тотчас же приступили к делу: они взяли свои рубанки, пилы, топорики, молотки, и отправились на пустырь, предварительно отгороженный от всего остального мира забором из сетки-рабицы, где и принялись возводить крутой двухэтажный замок.

Татьяна Дмитриевна, между тем, на деньги Патриархии отправилась помолиться к младшей сестре-монахине, которая подвизалась Горненском женском монастыре в Иерусалиме.

Пока она там молилась, а гастербайтеры лихо строили, в Патриарших покоях представился Патриарх Алексий II.   

Весть о смерти пригревшего её Предстоятеля Церкви заслала Татьяну Дмитриевну как нельзя более в символичном месте: именно в ту минуту, когда она, совершая паломническую поездку на Святую Землю, прикладывалась к стопе распятого на кресте Спасителя, в храме Гроба Господня. Так что, как только ей, отползающей на коленях от деревянной горы-Голгофы, сообщили об этой ужасной вести, в сознании у Татьяны Дмитриевны молнией пронеслось:

— Ну вот, и начинается твоя, Таня, Голгофа.

И, действительно, сразу по возвращении Татьяны Дмитриевной из Израиля в Москву, бывшая Патриаршая Дама тотчас же убедилась в справедливости скорбных мыслей, посетивших её на горе-Голгофе. С одной стороны, — все батюшки и монахи, много лет работавшие с ней бок о бок, как-то враз разучились ей улыбаться, а большинство из них даже и вовсе прекратили в упор узнавать её. С другой стороны, — львиная доля трудников, гастербайтеров и бомжей, которых Татьяна Дмитриевна года напролет кормила, поила и одевала, стали вдруг обращаться с нею, как с какой-нибудь злою карлой, достойной лишь мелких колкостей да раздражительных замечаний. Все вдруг забыли её любовь, христианскую справедливость и терпимое отношение к нищим, бомжам и пьяницам. А вспоминали теперь лишь то, кому, где, когда и сколько она, в бытность свою начальницей, недоплатила и задолжала. Сколько раз, проходя по знакомому тротуару, вдоль храма или во дворике резиденции, она слышала теперь злобный шепот, раздававшийся ей вдогонку:

— Но что, змея подколодная, кончилось твоё времячко?! Нацарствовалась, коровище! Так пойди же теперь, понюхай, чем бесправие нищих пахнет!     

 Надо сказать, что Татьяна Дмитриевна при всём своем аховом положении держалась довольно мужественно и стойко. Она спокойно пускала мимо ушей тысячи мелких дерзостей, там и тут звучавшие ей вдогонку, а если когда-нибудь и подавала голос, то только лишь для того, чтобы слегка осадить при встрече не в меру зарвавшегося обидчика. Так, столкнувшись у входа в трапезную с дородною поварихой, Раечкой, которая ей вдогонку насмешливо прошептала:

— Ну, что, нацарствовалась,  воровка! – Татьяна Дмитриевна оглянулись во все услышанье уточнила:

— Так это я — воровка? А сама, извини, на какие шиши собачьи дом в Толстопальцево прикупила? Неужели же на свою зарплату посудомойки?!

— Я… Мне брат помог дом купить… – с трудом нашлась повариха-Раечка, — а вот Вы свои замки на что построили? Да ещё и заплату строителям не платите! И не стыдно?!

— Нет, — спокойно ответствовала Татьяна Дмитриевна. – Не плачу, ибо нечем, золотко. Вот такая я, знать, воровка. И даже братом-миллионером по глупости, видно, не обзавелась. Не умею, знаешь ли, ходить по жизни, широко расставленными ногами вперед.

— А я, что, хожу, по-твоему?! – зарделась, как новогодний елочный шарик, повариха Раечка и прошипела: — Ах, ты — злая сука!

— Да, Раечка, я, безусловно, злая, — с ухмылкой сказала Татьяна Дмитриевна. — А вот ты у нас ласковая и добрая. Потому и зовут тебя «безотказная». 

Находившиеся поблизости казаки и мужики из трапезной громко и весело заржали. Повариха же злобно фыркнула и поспешила ретироваться.

Так вот, довольно метко ответив нескольким обличителям, Татьяна Дмитриевна очень быстро добилась того, что за её спиной шуточки и язвительные нашептывания утихли. И хотя с должности Патриаршей Дамы её, безусловно, сняли, но вот выселить из служебного помещения всё-таки не посмели: уж больно Татьяна Дмитриевна была в курсе всех подковерных дел, творившихся в резиденции, ну и могла при случае одним словом сразить обидчика, что называется, наповал. Поэтому до вселения в резиденцию нового Предстоятеля мудрые батюшки и архимандриты решили до времени не ярить бывшую Патриаршую Даму. Но тут по закону подлости к слегка продохнувшей Татьяне Дмитриевне явились те самые гастербайтеры, которые без расписок и предварительных договоров по поводу будущей расчета взялись построить ей загородный коттедж. Возведя уже новый дубовый сруб и покрыв его огненно-красной крышей из дорогой итальянской металлочерепицы, — её сэкономили, как мы помним, на строительстве патриаршей ризницы, — перед тем, как переходить к внутрипостроечной отделке комнат, бессовестные хохлы потребовали от несчастной Татьяны Дмитриевны полной расплаты за первый этап строительства. А там хорошо бы и предоплаты за все последующие работы.     

— Да вы стройте, стройте. А потом за всё сразу уж и расплатимся, — скашивая глаза, попыталась отделаться от хохлов бывшая Патриаршая Дама.

Однако хохлы упорствовали:

— Пока не расплатитесь за всё то, что мы уже Вам наделали, пальцем не пошевелим. А если не будет денег в течение двух-трех месяцев, боимся, как бы беды не вышло. Сруб-то — без заземления. А грозы-то – вон какущие. Как дырболызнет в печной проход, всё выгорит, подчистую.

— Никак вы пугать меня вздумали!? – злобно ощерилась на хохлов бывшая Патриаршая Дама.

Хохлы на секунду дрогнули.

— Ну, что Вы? Это мы к слову, просто, — промямлил один из них.

Правда, другой хохол, видимо, вспомнив о том, что с ними разговаривает уже не всесильная староста богатого патриаршего представительства, а самая что ни на есть простая, к тому же, опальная толстая баба-нищенка, уверенно подытожил:

— Но мы Вас, Татьяна Дмитриевна, предупредили. Два месяца сроку Вам на оплату. А там уже, извините: мы за сохранность своей постройки, как говорится, не отвечаем.

И, оставляя Татьяну Дмитриевну наедине со своими мыслями, хохлы торжественно удалились.

……………………………………………………………………………………….

Долго раздумывала в тиши бывшая Патриаршая Дама.

С одной стороны, конечно, угрозы хохлов она не боялась: всё-таки гастербайтерам надо будет где-то работать, а значит, они едва ли посмеют сжечь её двухэтажный сруб, создавая тем самым страшную, провальную репутацию о себе: не в их это интересах. Но с другой стороны, естественно, хорошо бы и расплатиться с ними: ибо, в противном случае, слух о её неплатежеспособности стремительно разлетится среди других строителей, и уже ни один дурак, ни за какие словесные заверения, не возьмется достраивать ей коттедж. А жить в пустом срубе, долгой морозной русской зимой, без печки и электричества, Вы меня извините: Татьяна Дмитриевна, пусть она и пребывала в панике, а всё ж таки разума не теряла. Вот и решила она пройтись по всем своим бывшим спонсорам. Для начала засела она за «сотовый» и обзвонила, к кому смогла в новом статусе дозвониться. Оказалось, что больше восьмидесяти процентов бывших лепших её дружков уже отключили её телефонный номер через функцию «нежелательный».  А те, что ещё не успели этого или в силу того, что они имели слишком простые модели «сотовых», пока не сумели сделать, сочувствующе ответили: рады бы, да не можем; сами, мол, на мели сидим. Одним словом, ни у одного знакомого, — а их было чуть больше тысячи(!), — денег взаймы для Татьяны Дмитриевны, к сожаленью, не оказалось.  Даже родная дочь, проживавшая, как мы помним, в граде Санкт-Петербурге, и погодка-сестра-монахиня, у которой Татьяна Дмитриевна только что отгостила, на её слезный призыв о помощи ответили скорбно: нет. Не помогали ни увещевания, ни истерические рыдания, ни трезвый финансовый расчет. Ссуды на достройку и отделку совершенно беспроигрышного вложения: двухэтажного замка в ближнем, около патриаршем, сразу же замкадовском Подмосковье никто не хотел давать. Даже Банки, и те – отказывали!

Вот и пришлось нашей Бывшей, чуть не сказал Прекрасной, — нет, нет, конечно же, — Патриаршей Даме, после тысячи унижений, заискиваний и мольб, обратиться, в конце концов, за помощью к самому своему ничтожному и вредному из знакомых, — к… Князю.   

Глава № 32: ГОСПОДА КРЫЛОВЫ

Князь сидел перед стареньким телевизором и смотрел всенародно любимую передачу «Жди меня», когда к нему в комнату, опирая многопудовое, волнообразно оплывшее тело на палочку, без стука ввалилась Татьяна Дмитриевна. Тяжело, с отдышкою отхрипевшись, она сурово взглянула на Князя и, навалившись чревом на перемычку палочки, устало и с укоризной выдохнула:

— Я-то думала, ты святой. Для того и в келейку к тебе никого больше не подселяла. Думала, ты тут молишься. А ты, как и все кругом, только рогатого беса тешишь.

Убавив немного звука, Князь подтянул спортивные шаровары и, подскочив с тахты, приветливо осклабился:

— Всему своё время, Татьяна Дмитриевна. Утром и вечером я молюсь. А вот после смены, когда навкалываешься, не грех и передохнуть. Хорошая передачка, она и гадов на молитвенный лад настраивает.

— Тоже, нашел мне хорошую передачку, — отмахнулась Татьяна Дмитриевна. – Лжа это всё! Брехня! В жизни, куда пострашней бывает, гнилее и безобразней. Ладно, смотри уже, раз охота: пока самого за жабры судьба ещё не взяла. А вот, когда сапогами пройдут по роже, живо смекнешь, где правда, а где просто «хорошая передачка».

Выдвинув из-за столика с телевизором старый железный стул, Князь поставил его посредине комнатки и предложил с поклонцем:

— Может, присядете, раз зашли. Чего нам в стоячку-то токовать?

— Присяду, — присела Татьяна Дмитриевна и, пошатав под собою стул, спросила: – Не упаду?

— Железный! – успокоил нежданную гостью Князь. – Может, чайку поставим?

— Нет. Я уже пила, — отмахнулась Татьяна Дмитриевна и властно, так, как будто она была всё ещё старостой резиденции, с раздражением указала Князю на край его небольшой тахты с торчащими изнутри пружинами:

— Садись, Князь, не мельтеши. У меня к тебе разговор. Особый.

Князь, проскрипев пружинами, тотчас присел напротив. И тогда уж, без перехода, Татьяна Дмитриевна начала:

— Короче. Я в полной жопе. И мне нужна твоя помощь.   

Кратко, в нескольких грубых фразах, она живо обрисовала всё свое незавидное положение, после чего сказала:

— Все от меня отвернулись. Все. Даже дочка с сестрой-монахиней. Так что идти мне отсюда некуда. В нищенки – не возьмут. Больно уж я их в строгости всех держала: затопчут, как голуби шизокрылые. Видел, как голубки больных сизарей заклёвывают? Мокрого места не остаётся. То-то же и со мною будет. Так что, коли и ты откажешься мне помочь, придется мне… синькою травонуться. И прямо из этой жопы… к бесам на вилы. Как-то всё пошло, глупо. И шанса на покаяние — ни малейшего. Вот те и «Жди меня».

— Всё это хорошо, конечно, — прервал её речи Князь. – Но я-то чем помогу? – обвел он руками почти пустую, с облупившейся штукатуркой комнатку, в которой, кроме старой тахты, да столика с допотопным, ещё ламповым телевизором, стоял только ветхий одежный шкаф, да висел на стене огромный облупившийся таз для стирки.

— Ты-то – ничем, конечно, – усмехнулась Татьяна Дмитриевна. – Но у тебя – знакомства! «Михась»? Он – не даст, понятно. Но, а Шевченко тот же? Или твой побратим, из мэрии.

— Крамер? Так он не с мэрии, — встал с тахты Князь и, подтянув шаровары почти по грудки, заходил взад-вперёд по комнате. – Он – всего лишь глава управы.

— Да какая мне в жопу разница! – замахала толстенькими ручонками на Князя Татьяна Дмитриевна. – Глава, член. Лишь бы помочь сподобился! У них там своя команда. Позвонит какому-нибудь банкиру, и тот всё в момент уладит. Им эти два с половиной «лимона», которые мне позарез нужны, что рубль для тебя, понятно?! Спишут на благотворительность или ещё куда! Думаешь, я не знаю, как это у них там делается.

— Так-то оно, конечно, — в задумчивости почесывая залысину, остановился Князь. – Да захочет ли Виктор Иванович позвонить банкиру, вот ведь ещё вопрос?

— Да ты про это даже не заморачивайся! – отмахнулась Татьяна Дмитриевна. – Уж как ему Бог на душу положит, так он и сделается. Ты меня отвези к нему! Да представь, как свою подружку. Оно уж как-нибудь и срастется.

— Так он же Вас знает, Татьяна Дмитриевна, — в растерянности замялся Князь. – И про кандалы. И про мешок с конфетами. Всю нашу с Вашу историю.

— Жаловался, сученыш. Несчастненький, да? Болезный? На пропитание клянчил, лапочка? Ну, ты и лицемер! А я-то думала, ты святой! – уперлась в палку Татьяна Дмитриевна и с превеликим трудом, трясясь всем своим грузным телом, принялась подниматься.

Князь бросился ей на помощь. Да только Татьяна Дмитриевна лишь зашипела зло: — Пшел вон, лицедей несчастный! — и с напряжением всех своих складок жира, все-таки поднялась со стула: — Думала, хоть один — дурак! Нет же, все умненькие пошли! Пиарят себя как могут! Главе он, видите ли, пожаловался! Ну и что он тебе: хоть тысячу на жвачку-то отвалил?

— Три, — честно признался Князь.

— Вот и подотри себе ими жопу! – злобно отрыгнула Татьяна Дмитриевна и, с трудом развернувшись лицом к двери, не пошла и даже не двинула, а словно мешок с желе, опираясь складками жира на палочку, покатилась к выходу из коморки.

Секунду-другую, с какой-то жалобною растерянностью, Князь молча смотрел ей вслед. Но потом вдруг решительно подобрал повыше всё время съезжавшие с бедер вниз драные, спортивные шаровары и поспешил за Татьяной Дмитриевной:

— Ладно. Попробуем. Где наша не пропадала!

— Во! – застыла Татьяна Дмитриевна прямо перед закрытой дверью и, повернувшись к Князю, широко и радостно улыбнулась: – Сразу бы так и хрюкал! А то штаны, штаны! Вези меня к Крамеру своему.

— Штаны только переодену, – критически осмотрев себя, ринулся к шкафу Князь.

— Да, ладно тебе хорошиться: не гомик, поди, а Князь! — отворачиваясь от Князя,  всё-таки уступила Татьяна Дмитриевна. – Только не долго тут. А то Олежек с ночной вернулся. Может ещё от усталости и сбрыкнуть. 

— Так нас Олег к Виктору Ивановичу на своей новой «Тайоте-тундре» повезет? – натягивая новую тенниску, как ребенок, обрадовался Князь.

— А то, — подтвердила Татьяна Дмитриевна и, целомудренно отворачиваясь от полуобнажившегося до трусов мужчины, выступила за дверь: — Только не надо тут подмываться. Жду тебя у «Тайоты».

— Да, да. Я сейчас штаны, — прыгая на одной ноге, натянул на другую ногу новые спортивные шаровары Князь.  

Глава № 33: У КРАМЕРА

В просторной и светлой, с высокими потолками, приемной главы управы, к полукруглому возвышению, отделанному под мрамор, за которым сидела стройная строгая секретарша с лицом египетской богини судьбы Изиды, чинно тянулась очередь из изысканно, от кутюр, одетых мужчин и женщин с папочками подмышками. Люди стояли молча, всем своим строгим солидным видом выказывая свою государственную значимость. Красивая сбитая секретарша, занося в компьютер анкетные данные очередного важного посетителя, мягко, с достоинством, улыбалась и говорила настолько кротко, тихо и уважительно, что поневоле складывалось такое впечатление, что она была врачом на обходе в палате с безнадежно больными.  

Но вот в эту хрупкую атмосферу евро-стерильности и порядка внезапно ворвались двое: в раскачку идущий Князь в спортивном трико и в куртке с адидасовскими лампасами, а также с трудом поспевающая за ним, громко сопящая и стучащая палочкой по паркету, необъятных размеров Дама – Татьяна Дмитриевна. Её замызганный кардиган, космы давно не мытых, торчащих во все стороны волос, в сочетании с притороченными к слоноподобным вывернутым стопам драными комнатными тапочками, вызвали у клиентов явное замешательство. И только одна богоподобная секретарша, при виде нечаянных посетителей, из глиняного божка в момент превратилась в девушку. И, бойко вскочив с компьютерного шезлонга, широко и радостно улыбнулась Князю:

— Доброе утро, Князь! Ты к Виктор Иванычу? Сейчас доложу!

Выскочив из ресепшена, она ринулась было бежать в кабинет к начальнику, да Князь, приближаясь, остановил её: 

— Света, не надо. Я так зайду, — и, обернувшись к Татьяне Дмитриевне, с трудом поспевающей вслед за ним, указал на свободный стул, стоявший возле двери с мраморною табличкой: «Глава Управы – В.И. Крамер»: — Посиди тут. Я – скоро, — и без стука прошел за дверь.

  Внимательно выслушав побратима, Крамер, застыв у окна, задумался. Сквозь огромный прямоугольник чисто вымытого стеклопакета он долго и внимательно наблюдал за парочкой худосочных мамочек, прогуливавшихся с колясками по ветвистым аллеям сада, прилегающего к управе, после чего сказал:

— Да, но она же тебя в кандалы заковать пыталась? И зарплаты четыре года практически не платила.

— Не платила, — вздохнув, согласился Князь. – Зато и сама, как видите, не шибко разбогатела. Другой, на её бы месте, давно дворец бы себе отгрохал. Да и на «Мерсе» в булочную с личным шофером ездил бы. А эта лишь землю под дом купила, да сруб в долг хохлам поставила. И это – за двадцать лет работы при Патриархе.

— За восемнадцать, — уточнил худосочный Крамер и, слегка распуская галстук, с улыбкой взглянул на Князя: — Конечно, я мог бы помочь ей достроить дом. Но я собирался… помочь тебе.  

— Мне? – удивился Князь. – Так у меня… все есть.

— А сколько тебе, Витюша? — ласково усмехнулся Крамер.

— Пятьдесят восемь… в августе стукнуло, — насторожился Князь. – Только причем тут это?

 — Так, старость вот-вот придет, а с ней и болезни, немощи, — сел в мягкое кресло Крамер и через огромный, отполированный до блеска стол зорко взглянул на Князя. – Долго ль метлою ещё помашешь? А не сможешь работать, что? Тотчас угла лишат. И куда ты потом, в бомжи?..

— Да, как уж Господь управит, — поерзал на стуле Князь. – Всё в руках Божиих.

— Так-то оно, конечно, — задумчиво усмехнулся Крамер. – Только, как там у нас, в народе, говорят: «на Бога надейся, а сам не плошай», не так ли? Вот я и говорю: есть у меня тут один должник. Как раз на три миллиона рупий. Можем за эти деньги комнатушку тебе купить. Где-нибудь в Коммунарке. А можем твоей «несчастненькой» её особняк достроить. Так что подумай, Князь, — потянулся он к телефону: — Либо мы прямо сейчас твою личную жизнь устроим. Либо – её. Решай.     

— А чтобы и ей, и мне, так, что, не получается? – игриво заметил Князь.

— Нет, — сухо ответил Крамер. – У меня лишь один должник.

— Понял, – сразу же посерьезнел Князь и после секундного размышления с ухмылочкой ответил: — Раз уж я до седых волос дожил в звании дурака, то зачем же мне перед самой смертью в умника превращаться? Ей этот дом нужнее.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ.

Месяца через два после этого разговора вместо уволенной по случаю смерти старого Патриарха Татьяны Дмитриевны на должность старосты Патриаршей резиденции в Переделкино назначили точно такую же боевую и не менее толстенькую особу, — монахиню Серафиму. Двухэтажное общежитие путейцев-железнодорожников, где долгое время ютился Князь, заперли на ремонт; а почти всех работников резиденции, как уж принято на Руси при любой перемене власти, — попросили покинуть здание. В результате одни из трудников разошлись по другим приходам да по монастырям ближнего Подмосковья, но большинство из них – разъехались по провинциям, из которых они когда-то понаехали на Москву в поисках лучшей доли.

На какое-то время Князь тоже оказался совсем без места. С парой спортивных штанов в мешке, да с личной метлой подмышкой он решил навестить свою старую добрую знакомую, Татьяну Дмитриевну.

Уже до конца достроив и подчистую выкупив свой новенький двухэтажный дом под ярко-красной железо-черепичной крышей, ещё немного раздавшаяся в бочках бывшая Патриаршая Дама как раз попивала на кухне чай, когда от входной двери донеслась до неё чуть слышная, мелодичная трель звонка.

Слегка отодвинув белую полупрозрачную занавеску, хозяйка особняка увидела за окном высокий дощатый забор вдали, в нём — кованные ворота, а прямо над арочным козырьком калитки, – знакомую Княжью голову с характерными для неё залысинами и древко метлы близ уха.

С трудом приподнявшись из-за стола, Татьяна Дмитриевна неторопливо выплыла через оббитый вагонкой холл на остекленную от пола до потолка веранду и, распахнув там одно из окон, обратилась с ухмылкой к Князю:

— Ну, и чего явился? Не запылился.

— В гости решил зайти. Дай, думаю, посмотрю, как там Татьяна Дмитриевна поживает? На новом месте-то? Устроилась, нормалёк?

— Вашими молитвами,  – зевнула Татьяна Дмитриевна и, сверху вниз посмотрев на Князя, уверенно заявила: — Думаешь, раз ты помог мне с Крамером, так я тебе, бедненького, к себе в особняк вселю? Фигушки! – показала она в окно огромный желеобразный кукиш, — Даже и не надейся! Знаю я вас, мордву! Ноготок только в дом запустишь, через год вся твоя родня будет сидеть у меня на шее. Так что, — гудбай, май бэби!

— Так я же чуваш детдомовский! Какая там у меня родня?! – попробовал отшутиться Князь.

— Да мне что чуваш, что мордва – без разницы, — усмехнулась Татьяна Дмитриевна. – А что детдомовский, так это ещё страшнее! Значит, вся голытьба галимая поселится здесь к Покрову! А на хрен мне это надо?! Я – старая больная женщина. Мне врач прописал покой. 

Тупя глаза в калитку, Князь устало и грустно вздохнул:

— Ну, что ж, и на том спасибо.

— Кушайте на здоровье, — донеслось до него от дома и вместе с грохотом закрывающегося окна в завершение долетело: — Передавай привет побратиму Крамеру. Я за вас по гроб жизни молиться буду. 

Вот так и ушел наш Князь с метлой за плечом по Жизни.

ПРИЛОЖЕНИЯ:

Приложение № 1. КНЯЗЬ И ЖИРИНОВСКИЙ.  

Со смертью Патриарха Алексия II в жизни у Князя начался новый этап скитаний. Правда, теперь уже не по миру, а по самой столице. Не один подмосковный храм сменил он за пару лет. И хотя работал, по-прежнему, добросовестно, практически без зарплаты, благодаря своему острому язычку и умению подмечать то, чего видеть простому смертному обычно не полагается, нигде надолго не задерживался.

Романтический период постперестроечного духовного возрождения, начавшийся в России сразу за разрушением бывшего СССР, время, когда на Московских улочках едва ли не в каждом небрежно одетом бородаче хотели видеть  нового прозорливого старца или юродивого, несущего Правду Божью, кануло понемногу в лету. Руины монастырей и храмов руками энтузиастов преобразились в дивные, будто только-только отстроенные обители и соборы, стены многих из них украсились новомодными фресками и иконами, у батюшек завелись двухэтажные дачки в районе МКАДа и новые иномарки самых различных марок; а вместо чаемых прозорливцев и бессеребрянников-юродивых стало модным теперь высматривать жертвователей да спонсоров. Одним словом, рубака-парень, однажды решивший прожить всю жизнь, подражая Христу-Спасителю, да так до седых волос и не поменявший имиджа, стал для московских батюшек подозрительнее сектанта, а его душевная неподкупность и искренняя любовь к правде и к справедливости, — казались теперь зловещими признаками гордыни.

— Да ты, брат, революционер! – частенько бросали Князю в лицо иные из видных церковных старост, с ловкостью братьев Кио ополовинивавшие зарплаты трудникам и рабочим.

— Так в Псалтири же ясно сказано: «горько будет в последний день тому, кто удерживает мзду наемничу! – пробовал защищаться от них Писанием донельзя смущенный Князь.

На что ему моментально, с печальной улыбочкой,  возражали:

— Нет в тебе, брат, смирения. Да и послушаньем что-то не шибко пахнет. А выше поста-то и молитвы – что?! Вот именно, — послушание!!! Так что шел бы ты, брат, отселя на все четыре стороны. Не развращай мне трудников.

И Князь безропотно уходил, чтобы через недельку, а, может быть, через месяц, снова услышать из уст другого, не менее глубоко проникшего в суть явлений храмового начальника:

— Да ты, брат, что Стенька Разин! Ступай-ка, куда подальше. Иначе я на тебя казаков с нагайками натравлю! Узнаешь потом, где — правда, а где только видимость правды Божьей.

Так поменяв с пяток монастырей и храмов, Князь оказался среди зимы на положении самого разнесчастного и бестолкового из бомжей. Обращаться за помощью к духовному побратиму Крамеру ему до времени не хотелось, но и искать приюта в очередном подмосковном храме тоже душа противилась: должно быть, гордынька не позволяла? С тем и бродил он однажды вечером по занесенной снегом старомосковской улочке и всё приглядывался к столбам, не промелькнет ли где объявление с приглашением на работу.

Объявления попадались, да всё какие-то новомодные: там подыскивали провайдера для Интернет-кафе, там сватали мерчандайзера в элитный отдел по сбыту; но вот грузчики или дворник никому, как на грех, не требовались.

 Совсем опечалился было Князь, пригорюнился не на шутку. Да тут у метро «Тургеневская», прямо на фоне стеклянной башни с вывескою ЛУКОЙЛ, он увидел двух молодцов в желто-синих шарфах на шеях: они рассовывали прохожим бесплатные газетенки. Причем, раздавали они свои тонюсенькие листочки с таким молодым азартом, так весело и задорно, что Князь поневоле решил взглянуть, а чему же они так радуются? Не спеша подступив к раздатчикам, Князь выхватил из руки одного из них подмокшую на пороше четвертушку обычной газеты «Правда». И при свете тусклого фонаря, раскачивавшегося над входом в стеклянный подвал метро, с трудом разобрал название: Орган Либерально-демократической партии России и фракции, «Правда Жириновского».

— Так вот же оно! – вдруг подумал Князь. – Бороться с несправедливостью в одиночестве не возможно! Нужна партия, крепкий и честный лидер, думающий о народе! Только так и никак иначе Правда Божья в этом мире всенепременно восторжествует!

Окрыленный внезапно возникшей мыслью, он подступил к раздатчикам и деловито спросил у них: а где бы найти ему самого Владимира Вольфовича.

   — Да кто ж его, маму, знает, — бодро ответил один из них. — Мы можем лишь показать подвал, где выдают для раздачи его листовку. Может, оптовики подскажут, где можно самого Жирика отыскать. А заодно уж, если тебе его треп так нравится, возьмешь у них для раздачи упаковку-другую его байды. Рассуешь экземпляров сто, на ужин подзаработаешь. А тысячу одолеешь, сможешь на эту ночь снять себе теплое койко-место. Всё лучше, чем по холодной Москве болтаться, да в размокшем картонном ящике с крысами куковать.  

С доводами газетчиков трудно было не согласиться. Поэтому Князь дождался, пока они рассуют прохожим последние экземпляры искомой «Правды…» и пошел вместе с ними за новой порцией этой же газетенки.

Чавкая разодранными кроссовками по раскисшим от соли заснеженным полыньям, Князь, чтобы только прервать молчание, поинтересовался:

— А если вы, скажем, наберете газет побольше, а потом возьмете, да выбросите их в урну, вам, что, тоже за них заплатят?

— А как же! – с едкой иронией усмехнулся старший из молодцов. – Догонят, и ещё заплатят!

— А второй раз догонят, и ещё дадут! – в тон ему проурчал товарищ, и оба газетных распространителя зло и рассерженно рассмеялись.

Отсмеявшись, они объяснили Князю, что параллельно с набором распространителей оптовики собирают также команду тех, кто будет следить за ними. За каждую выброшенную газету из зарплаты распространителя вычтут потом двойную, а то и тройную стоимость одного экземпляра «Правды…». Таким образом, можно взять для раздачи хоть сто упаковок «Жириновки», но в результате ещё и остаться должным. А то и по уху схлопотать. 

— Мы поначалу тоже хотели проехать на дурачка, — объяснил Князю старший из молодцов, — набрали по стопке «Правды…», да и выбросили их на фик. А через час-другой, когда пришли получать зарплату, там нас уже пасли. Трется около кладовщицы такой, вот, как ты, папаша, да с мобильником, знай, играется. А как только приметил нас, тут же разулыбался, да и сунул свою мобилу в руки раздатчице «Жириновки». Та подозвала двух бугаев и только при них, родимых, наши фотки нам же и показала: вот, мол, как вы раздавать устали, а вот и тот самый мусорный ящик, куда вы газеты сунули. Признаться, мы так опешили, что даже не отпирались. Повинились, и, понимая, что с нас, безусловно, вычтут стоимость каждой «Правды…», принесенной этим шакалом с мусорки, снова взялись за тот же промысел. А куда, с голодухи, денешься? Жирик хоть что-то платит. А другие, которые нам, лохам, золотые горы по-первости обещают, поводят, поводят за нос, а в результате – шишь: всюду — одно кидалово. Так что два вечера натощак, с полпятого до восьми, раздавали мы эту хрень бесплатно, пока штраф свой не отбомбили, и только на третьи сутки нам начали выдавать зря-плату. Поэтому ты, папаша, тоже не шибко-то увлекайся. Все мы, конечно – крутые парни, да и они ведь не дураки. Деньги за просто так никто никому не платит. Почему мы так и стебаемся? Чтобы газету живее брали. За креатив, родной, бонусы начисляют! Тебе, кстати, тоже чего-нибудь придумать потом придется. Иначе с голоду околеешь.   

Так вот, негромко переговариваясь, Князь и парочка пареньков дошли до сумрачного подъезда с единственной тусклой лампочкой, освещающей вход под лестницу, в бетонный полуподвал.

Почти всё пространство этого необъятного, едва-едва освещенного парою тусклых лампочек полуподвального помещения, от грязного пола до потолка, было завалено кочанами мокрой гнилой капусты. И только в самом конце прохода, на расчищенной от капусты, хорошо освещенной прожекторами приземистой спортплощадке, рядышком с гирями и с блинами лежащей на тачке штанги высились три поддона с аккуратно сложенными на них упаковками «Правды Жириновского». Две пожилые женщины в подбитых овчиною безрукавках и один молодой мужчина в темно-бардовом ватнике деловито снимали с поддонов свертки и, срывая с них плотную упаковочную бумагу, раздавали вновь подходящим распространителям, кому – только несколько экземпляров «Правды…», кому-то – с дюжину или с две; а кому-то, — как, скажем, толстому мужику в тулупе, — увесистый, чуть меньше фабричной упаковки, заранее приготовленный черный пакет с газетами. При этом кладовщики все время что-то записывали в огромный, в пятнах чернил, гроссбух, и выдавали распространителям, естественно, очень разные, — от нескольких сотен до пары тысяч, — заработанных за день денег.    

Когда Князь попросил у кладовщиков свести его с Жириновским, одна из работающих здесь женщин, не прекращая рассовывать газеты подступающим к ней газетчикам, спокойно и вежливо объяснила:

— Мы не можем свести Вас с Владимиром Вольфовичем. Потому что сами не знаем, где он теперь находится. Но иногда, с теми, кто лучше других справляется с раздачей его газеты, Владимир Вольфович встречается лично. Правда, бывает это довольно редко: раз или два в предвыборную компанию. И, тем не менее, такие чудеса случаются. Хотите попробовать, берите газеты и преступайте к делу. Если у Вас получится, Жириновский сам потом Вас отыщет. А не получится, — не взыщите, у Владимира Вольфовича и без Вас дел ведь невпроворот. Россию спасать, это Вам – не хухры-мухры.                

Подумал, подумал Князь, почесал свои сероватые, прикрытые легкою сединой залысины, да и махнул рукой:

— А, была – не была. Где наша не пропадала!

И, взяв огромную пачку газет подмышку, двинулся к выходу из подвала.

— Э! А зачем же так много взял? — окликнула Князя дама-распространительница. – А если с раздачею не пойдет?…

— Получится, — твердо отрезал Князь. – Мне нужно с Владимиром Вольфовичем повидаться. Очень!

И, более не сказав ни слова, а лишь перекинув сверток из-под одной подмышки под другую, двинулся дальше к выходу.

Пожав узенькими плечами, кладовщица лишь кривенько усмехнулась и, кивком головы указав на Князя, приказала старшему из парней, приведших его на склад:

— Сходи за ним, поснимай, — сунула парню старенький, со встроенной фотовспышкой, сотовый. – Да газетки потом не забудь после него раздать. А я за них премию тебе выпишу.

— Хоккей! – радостно выкрикнул Паренек и бросился вслед за Князем; тогда, как его товарищ, принимая от кладовщицы огромный пакет с газетами, завистливо посмотрел убегающему вдогонку.

— Чудак-человек, — подытожила Кладовщица. – Ему надо, значит получится. Во, логика! Обалдеть!

— Колхозник, — заискивающе взглянул ей в глаза молоденький паренек-раздатчик: — Нечего: малость обтешется, поумнеет!

А между тем, прямо у входа в метро «Тергеневская», вытащив из пакета первую газетенку и незаметно перекрестившись, Князь гулко воззвал к прохожим:

— Товарищи! Господа! Братья и сестры! Россия гибнет! Поля не пашены, заводы разрушены, русский народ спивается и вымирает от безнадеги! По миллиону в год теряем мы без войны! Вдумайтесь в эту цифру. И если Вы понимаете, чем это может кончиться, то Вам уже не захочется отдыха на Мальдивах.

По мере того, как он извергал из себя слова, и каждое, как булыжник, с мясом выкорчеванный из сердца, гулко разил в толпу, снующую в переходе, некоторые из тех, кто пробегал мимо Князя вверх или вниз по бетонной лестнице, принялись озираться и прислушиваться к оратору. Так что уже через полчаса, невзирая на общую суету и слякотность, в темном сыром тоннеле вокруг Князя образовалась небольшая гурьба народа, которая с интересом прислушивалась к нему и, соглашаясь со всем, кивала.

Когда же Князь, наконец, умолк и, оглядевшись по сторонам, потянулся к стопе с газетами, к нему из сумрака протянулась чья-то довольно крупная, влажная от дождя рука.

Удивленно взглянув на руку, Князь сунул в неё газету. А как только рука отпрянула, из темноты протянулась к Князю уже небольшая, женская, блестящая талым снежком рука. Прижатый толпою в стене тоннеля, Князь едва успевал рассовывать газеты в тянущиеся к нему руки, когда сиплый мужской недовольный бас раздраженно и сдержанно прохрипел:

— Больше одной газеты в одни руки не давать!

Но вот, наконец, и последняя газетенка была выхвачена у Князя чьей-то довольно цепкой дрожащею пятерней, и тогда наблюдавший за ним из темени бывший газетный распространитель, посланный проследить за Князем, незаметно приблизившись к новичку, тихо, с едва скрываемой завистью, процедил сквозь зубы:

— Ладно. Попытаюсь тебе помочь. Подходи завтра, к шести вечера, в капустный полуподвал. Я с Жириком созвонюсь. Авось, он с тобой и встретится.

Естественно, к шести вечера следующего дня никакой «Жирик» на встречу с Князем не пришел. Не появился он и на второй, и на третий вечер к пункту раздачи своей газеты. И только уже к концу более, чем двухмесячной предвыборной компании, когда Князь стал одним из главных газетных распространителей на своем участке, а слух о его зажигательных выступлениях докатился до самой Госдумы, к дорожному переход возле метро «Тургеневская» на новеньком, ослепительно-черном «Лексусе» подкатил, наконец-то, и сам многолетний бессменный лидер ЛДПР, — Владимир Вольфович Жириновский.

Сквозь плотные ряды слушателей он с трудом протолкался к Князю, как всегда, ораторствовавшему на лестнице, и как только тот, завершив свой спич, принялся раздавать газеты, спросил у него с досадой:

— Ну, и чего тебе? Только давай, быстрее. У меня на тебя только минута времени.

— Владимир Вольфович, — обалдел на секунду Князь. – Вы?

— Я, я, — с нетерпением выдохнул Жириновский и, помогая Князю рассовывать в руки своим поклонникам шуршащие на ветру газеты, поторопил бомжеватого Златоуста: — Чего искал-то?!

— У Вас тут, на обратной стороне газеты написано: «Россия для русских», — наконец-то, нашелся Князь. – А должно быть: «Россия для тех, кто любит Россию». Иначе нам родину не поднять! Запад задавит массовостью!

— Много ты понимаешь, – с легким превосходством усмехнулся Владимир Вольфович, и, замечая, с каким вниманием слушает их толпа, сгрудившаяся на лестнице, со свойственным ему пафосом и нахрапистостью, приосанившись, заявил: — Но я готов с тобою поспорить! И для начала предлагают выступить тебе в Думе. Пусть знают, что народ о них, слугах народных, думает. Не побоишься??!!

— Нет! – твердо ответил Князь.

— Отлично, — взглянув на золотые наручные часы, улыбнулся Владимир Вольфович и протянул на прощание Князю руку. – Приходи завтра, к двенадцати, к центральному входу в Думу. Только не опаздывать! Да, кстати, как там тебя зовут? Надо будет оформить пропуск, – вынул он из кармана пальто электронную записную книжку.

— Виктор Яковлевич Крылов, — чинно ответил Князь и тихо добавил: – Князь.

— А паспорт, Ваше сиятельство, надеюсь, у Вас в порядке? — насторожился Владимир Вольфович. 

— В смысле? – не понял Князь.

— Ну, гражданство у тебя российское? Или ты князь лапландский? А, может, и караим?

— Русский я! – резко ответил Князь. – По-паспорту я чуваш, но по душе я — русский, — полез он в карман за паспортом.

— Верю, — накрыл его руку Владимир Вольфович и, направляясь уже к машине, кивком головы указал на паспорт, вынутый Князем из бокового кармана курткочки. – Не забудь прихватить с собой. А то без него не пропустят. Бюрократизм кругом! – отрезал уже для толпы народа, с восхищением созерцавшей настоящего «Жириновского», и, кутаясь в поднятый воротник пальто, поспешил удалиться в «Лексус». – До завтра. И не опаздывать! А не то, разжалую в камергеры!

На следующее утро, ровно за полчаса до назначенной ему Жириновским встречи, по раскисшим от талого снега лужам Князь подошел к высотному зданию на стыке двух самых центральных Московских улиц, — Охотного ряда и Тверской. Приближаясь к центральному входу в многоэтажку с огромной светящейся надписью над подъездом: «Госдума», Князь чинно перекрестился. И, поравнявшись с будочкой полицейского, обратился к застывшему близ неё сержанту:

— Меня – Виктор Яковлевич Крылов зовут. Тут должен быть где-то пропуск.  

Как ни странно, но Князя, действительно, уже ждали. Щеголеватый сержант полиции, быстро проверив потрепанный князев паспорт, перед тем, как открыть небольшой шлагбаум, выкрашенный под зебру, вежливо объяснил:

— Первая дверь направо. Сразу у входа надо будет зарегистрироваться. Получите пропуск, и — к вертушке. Привратники Вам подскажут.

И действительно, уже через две минуты, зарегистрировавшись в одном из множества бронированных окошек, выходящих в фойе приемной, Князь предъявил выданный ему пропуск одному из двух бритых мужчин в костюме и в белой рубашке с галстуком, замерших у вертушки.

Мужчина, мельком взглянув на пропуск, пропустил Князя через вертушку. И тот, оказавшись в огромном зале, отделанном под паросский мрамор, слегка ошалев от роскоши, настороженно огляделся.

Всюду, куда ни глянь, из белизны высокого квадратного потолка, как сосульки, свисали пирамидальные, из хрусталя и металла, люстры, Они отражались  во множестве развешенных по квадрату фойе зеркал. Кроме люстр и такого же беломраморного, как стены и потолок, пола, в зеркалах отражались ещё ковры, да несколько человек, неспешно прохаживающихся по них. Один из этих вот отраженных в десятках зеркал паренек в костюме, мягко подкравшись к Князю, поинтересовался:

— Простите, Вы, случайно, не князь Крылов?

— Ага, — улыбнулся Князь. – А как ты меня узнал?

— Да уж… узнал, — улыбнулся в ответ парнишка и жестом пригласил Князя проследовать за собой: — Пойдемте. Вас уже ждут.

Прыгающей походкой немного нескоординированного кузнечика Паренек провел за собою Князя по широким мраморным переходам и таким же широким гранитным лестницам на третий этаж дворца. В царстве стерильности и покоя, где практически все прохожие были одеты в едином стиле: в деловые костюмы с галстуками или, изредка, в китель с планками, Князь в своей мятой спортивной курточке и в спортивных штанах с лампасами выглядел несколько диковато. Его пару недель не бритое, обветрившееся лицо, в сочетании с добродушным, слегка обалдевшим взглядом так разительно отличалось от холеного вида думцев, что тот же Владимир Вольфович, встретившись с Князем в своем огромном, заваленном всякой всячиной кабинете, только и смог, что крякнуть:

— О! Да ты и взаправду князь! Такой правду-матку в мордасы врежет. И, учти, если что-то пойдет не так, я тебя защитю.

Оттянув узелок на галстуке, Жириновский на миг задумался, после чего, решительно посмотрев на свои наручные, швейцарские часы, сказал:

— Ну, всё. Нам пора на рубку. Я в двух словах открою. И тут же передам слово тебе. Надеюсь, не подкачаешь?

Князь лишь потряс в ответ лысоватою головой.

И тогда, выводя его в такую же необъятную, как и только что ими покинутый кабинет, приемную, Жириновский спросил у Князя:

— Говорят, ты в прошлом боксером был?

— Да кем я только и не был? — раздухарился на секунду Князь; на что Жириновский, шагая с ним рядом вдоль длинного светлого широкого коридора, тихо и сдержанно подытожил: — Вот за всю свою жизнь собачью собери себя в рог и бей!  

В сравнительно небольшом, с кафедрой в виде веера, сходящегося к трибунам, зале собралось совсем немного народа: человек пятьдесят мужчин  в строгих костюмах и в белые рубашки с галстуками, да семь или восемь женщин в скромных, палевых оттенков, жакетах и в твидовых пиджаках.

Стремительно появляясь из-за высокой дубовой двери, Жириновский рассеянно улыбнулся всем и, сбрасывая пальто прямо на руки Князю, тихо шепнул ему:

— Брось где-нибудь, и присядь пока, сейчас я тебя представлю.

Безропотно повинуясь, Князь бросил пальто на спинку ближайшего к себе кресла и опустился рядом, на оббитое красным бархатом, мягко прогнувшееся под ним седалище.

Тем временем Жириновский, оставшись в одной толстовке и в белых холщевых брюках, повернулся лицом к седовласой даме, одиноко сидящей за длинным столом президиума, сразу же за трибунами,  и попросил её:

— Анна Васильевна, начинаем.

Женщина бодро встала и, призвав всех присутствующих к порядку, предоставила слово Владимиру Вольфовичу.

Жириновский привычно взошел на подиум и объявил с трибуны:

— Итак, господа либеральные демократы, сегодня мы собрались всего лишь по одному вопросу: что вы собираетесь делать после того, как я опочию.

В зале зашевелились. С разных мест послышались замечания:

— Ну, что Вы, Владимир Вольфович, живите, как можно дольше!

— Мы все Вам только добра желаем!

— Да это понятно, — отмахнулся Владимир Вольфович. – Ещё б Вам мне зла желать? Один ведь за всех тяну! Только дело ведь не во мне, а в вас! Что вы собираетесь делать, когда я откину когти? Чем, если что, займетесь? В Думу вас больше не изберут. Работать вы – разучились. Денежки быстренько разойдутся. Ну, и чего: в бомжи?   

В зале повисло тягостное молчание.

Выдержав паузу, Жириновский с видом русского Муссолини, приподняв вверх нижнюю губу и подбородок, продолжил:

— Так, вот, чтобы Вы слишком не воспаряли, я пригласил к нам на заседание самого заурядного представителя от народа. Послушайте, господа, что о вас народ думает. Виктор Яковлевич, прошу!

И Владимир Вольфович, уступив на трибуне место «самому заурядному представителю от народа», торжественно удалился в зал.      

Князь встал и прошел к трибуне. Подтянув на виду у всех свои старые спортивные шаровары с генеральскими лампасами, он спокойно перекрестился и, помолчав, сказал:

— Сельское хозяйство вы разорили. Заводы остановили. Медицину почти угробили. И это по-вашему – Перестройка!? Да за такие, извините меня, реформы царь Иван Васильевич Грозный своих бояр на кол бы пересажал. И прав бы был. Русский народ его с радостью б поддержал. Боюсь, что и вы, господа-товарищи, если не образумитесь, вскоре того ж дождетесь!

Думцы зашевелись. С настороженностью поглядывая то на странного лопоухого «представителя от народа», то на спокойно слушающего его, явно довольного Жириновского, женщины и мужчины начали переглядываться, перешептываться, поскрипывая пружинами мягких кресел. Так что вскоре уже, не один лишь Владимир Вольфович, но и все остальные думцы принялись слушать Князя, что называется, затаив дыхание.

Между тем, оглядев присутствующих своим кротким, слегка мутноватым взглядом, Князь, помолчав, продолжил:

— Покайтесь, пока не поздно! И начинайте думать, а не дворцы на Рублевке строить, да иномарочки покупать. Надоела народу такая власть! Сталина люди жаждут! И они своего добьются! Говорите, себе на голову? Ну, так и хрен с ним. Нам к ГУЛАГам не привыкать! Зато и вы там все передохните! А это народу – в радость!

Так на глазах у всех из плюгавого и потешного московского маргинала Князь постепенно преобразился взаправдашнего оратора, в настоящего, неподдельного народного трибуна.Уже не обращая внимания на притихших в амфитеатре думцев, он принялся, как всегда, извергать из себя слова: говорил, практически не раздумывая, что приходило в голову, то он и исторгал. Рассказал про аборты и про разводы, и про то, как развращает нас современное телевидение.От телевиденья перешел к всевластию Золотого Тельца — мамоны, истинного кумира послесоветского человека.  И на примерах своих знакомых убедительно доказал, как она разрушает все: производство, семью, сердца, уверовавших в неё людей. Минут двадцать, а то и больше вещал Князь с трибуны в зал.А когда он,закончив свой монолог, угрюмо взглянул пред собою, в партер, то от представшей ему картины Князь даже рот разинул.

Дело в том, что сидящий напротив Князя, в первом ряде амфитеатра, усатый седой Старик в черном, как смоль, капитанском кителе с золотою звездой Героя России и с орденскими планками во всю грудь, — он строго и даже несколько неприязненно слушал до этого речь оратора, — вдруг смахнул набежавшую на глаза слезу и первым, привстав, захлопал. За ним заплескала в ладоши дама, сидящая на галерке. А уже через миг-другой, дружно вставая с кресел, громко и продолжительно зааплодировали и все остальные думцы.

…………………………………………………………………………………

В тот же вечер, в фойе Госдумы, окруженный толпой народа, Князь, вращая туда-сюда лопоухою головой, с обалдело-придурковатым видом искренне пробовал вслушаться в наставления теребивших его партийцев. До его помутившегося от счастья, растревоженного сознания, сразу со всех сторон, долетали обрывки фраз.

— Ну, наконец-то, Владимир Вольфович! – шептала одна из женщин застывшему рядом с Князем, донельзя довольному Жириновскому. — Теперь наша партия спасена! С таким альтер эго Вы можете спать спокойно! Да, он оттянет от Вас, наверное, часть Вашего электоратора; но зато Партия от этого только  выиграет.

А в это же время, с другой стороны от Князя, прямо ему на ухо, дышал перегаром и запахом чеснока щупленький человечек в мятом костюме и в грязной сорочке с галстуком: — Так Вы, значит, князь Крылов?! Рад познакомиться, будущий царь, Константин Кирилыч! Ну, наконец-то наши православно-монархические ряды пополнились истинным Златоустом!

В другое же ухо Князю бухтел тот самый Усач-Старик в черном капитанском кителе с золотою звездой Героя России и с орденскими колодками во всю грудь, который первым из депутатов встретил князево выступление шлепками аплодисментов:

— Теперь главное – не спеши! Я, вон, дурак, с Крайнего Севера, погнался за комнаткой в коммуналке! А в результате — что? С золотою звездой Героя России только и смог, что в помощники депутата выбиться! Так что ты уж, родной, не сразу ложись под Жирика. Малость и покобенься! Уважать только больше будут.

— Как Вы можете… — уважительно возмутился Князь. – Вы же Герой России! Родина гибнет, а Вы такое…

— Вот на этом ты, брат, и стой! – успокоил его Герой. – Не могу, мол, молчать, и баста. Россиею торговать – не буду! И никому теперь не позволю! Кстати, за этот вот праведный гнев – здесь больше всего приплачивают.

……………………………………………………………………………….

Когда торжества по случаю принятия в Партию «нового дарования», наконец-то, были завершены; и Князь остался наедине в кабинете с Владимиром Вольфовичем, Жириновский, достав из шкафчика бутылку с армянским «Ноем» и две хрустальные рюмки, наполняя их коньяком, сказал:

— Ну, вот, Витя, мы тебя и проверили. Раз наши ребята приняли, значит и остальные примут. Завтра зайдешь к моей секретарше, она выпишет тебе постоянный пропуск, и начинаем действовать. Потрись пока тут, послушай, что говорят другие, а послезавтра, на теледебатах с дядюшкой Зю, мы тебя и окрестим. Быть тебе, Витя, публичным мэном! Вот за это давай и выпьем!

Чокаясь рюмкой о рюмку Владимир Вольфовича, Князь ни с того, ни с сего вдруг брякнул:

— Ну, а когда же Россию спасать начнем?

— Россию, — пригубил из рюмки Владимир Вольфович и попытался перескочить на другую тему. – Прекрасный коньяк. Попробуй. Настоящий, армянский, не тот, поделочный, который в бутиках продают. Мне его мой армянский партнер по бизнесу прямо из Еревана выслал. Только не сразу всю рюмку выдуй. Сперва погоняй по нёбу, горло пополощи. Ну, как букет, ощущаешь?

Князь промычал нечто нечленораздельное да и снова перескочил на основную тему:

— Ну, а Россия как же?! Когда станем спасать её?!

— Видишь ли, Князь, — хлопнув рюмочку коньяку и наполняя её вторично, начал Владимир Вольфович: — Здесь – Дума. Мы только законы пишем. А спасают Россию там, — указал он пальцем под потолок.

— Ну, так давайте такие законы пропишем им, чтоб они поневоле  начали развивать промышленность, вкладывать деньги в образование, медицину, в сельское хозяйство…

— Стоп, стоп, стоп, — прервал Князя Владимир Вольфович. – Это ты у себя в бомжатнике будешь вкладывать свои денежки, когда они у тебя появятся, куда там тебе приспичит. А здесь, наверху, тысячи, миллионы связей. Одну какую-то оборви, и вся экономика враз рассыплется. Так что спасать Россию мы будем лишь на словах. За это нам, кстати, и деньги платят. Громи всех, Витёк, бичуй. Но и шибко не зарывайся. Когда время голосовать придет, нажмешь, дорогой, ту кнопочку, какую я тебе укажу. Да и мне, чтоб ты знал, оттуда, — вновь указал он пальцем под потолок, — заранее всё указывают.

— И что, никакой свободы? – удивленно воскликнул Князь.

— Свобода, как сказал ещё дедушка Ленин, есть – осознанная необходимость, – спокойно отрезал Владимир Вольфовичи, достав носовой платок, высморкавшись, продолжил: – Нет, если ты вдруг задумаешь бизнес какой-нибудь замутить, или квартирку себе прикупишь, это – не возбраняется. Тут ты вполне свободен. Но, чтобы закон какой мимо Кремля принять, то тут уже мы с тобой, как удачно заметил наш Президент, «рабы на галерах». Понял?         

— Э, нет! Мы так не договаривались, — вдруг отмахнулся Князь и, повернувшись лицом к двери,  поковылял, втянув в плечи стриженную под ежик голову, к выходу из кабинета. – Я думал, вы тут с мамоной боретесь. А у вас — какой-то театр дешевенький.

— Да нет, Витек, не дешевенький! – зарычал Жириновский ему вдогонку. — Весьма дорогой театр! 

И как только Князь тупо остановился, Жириновский, стремительно подступив к нему, рассерженно объяснил:

— Со всей России в Думу самых талантливых «клоунов» собирают. Тех, у кого от Бога сердце болит за Родину. А потом помаленьку да полегоньку обтесывают в горниле. И на выходе получаются такие, как мы с тобой. Ты думаешь, почему тебе сегодня так аплодировали?! Да потому, Витек, что все мы когда-то такими были: горячими, неподкупными, за Россию в огонь и в воду! А нам, умные дяди и тетеньки с логарифмическими линейками объяснили, что Россия-то начинается с нас самих. Да с наших голодных семей. Вот накормите их для начала, тем и поможете всей России. Помнишь, небось, даже в Евангелие говорится: «Кто не любит своих домашних, тот хуже неверного». Так что, давай, Витёк, вернемся обратно, к «Ною», да начнем потихоньку твой личный Ковчег раскручивать.

Жириновский взял Князя под локоток и хотел уже вместе вернуться к столу с рюмашками и с поллитровкой «Ноя», как Князь вдруг, отдернув руку, пряча глаза, сказал:

— Не забываете, что я – детдомовец. И для меня семья – это вся Россия, разом.

И он снова закосолапил к закрытой двери в приемную.    

— Дурак! – долетело ему вдогонку. – Ну, и что ты кому докажешь?! Да, никому же и — ничего! Просто жизнь свою под откос пустил. И тысячу раз потом пожалеешь об этой дури. Да только ведь поздно будет! Подумай, Витек! Пошевели мозгами, если они у тебя имеются! И завтра, с утра, приходи за пропуском.         

Хлопнула дверь, простучали в приемной Владимир Вольфовича удаляющиеся шаги; и Жириновский, достав из шкафчика пустой граненый стакан-лафетник, наполнил его по дужку дорогим эксклюзивным «Ноем» и одним махом опорожнил его. 

Приложение № 2: ВНЕБРАЧНЫЙ СЫН СОЛЖЕНИЦЫНА  

Когда умер Александр Исаевич Солженицын, Князь сидел у себя в коморке, в незакрытом ещё в ту пору полулегальном Патриаршем общежитии, и уминал перед экраном старенького ТV жареную картошку с воблой.  

 Узнав о постигшей страну трагедии, Князь, естественно, опечалился. И сразу после того, когда дикторша телевидения с соответствующей моменту горечью в хорошо поставленном мягком голосе объявила о том, что погребение великого русского антисоветского писателя состоится через три дня, в центральном соборе Донского монастыря, Князь тотчас решил: еду!

Утром, через два дня на третий, с первой же электричкой он заехал в Москву, в Донской, и вместе с товарищами-монахами, — с ними он не единожды встречался у старца Кирилла (Павлова), — стал готовить собор к поминальной службе. Точнее, монахи сами незаметно вынесли из кладовой и водрузили посреди храма огромный дубовый стол, покрыли его роскошной, сине-лиловой скатертью, а на скатерть, вынеся его из часовенки, вознесли резной деревянный гроб с покоившимся в нем телом великого антисоветского человека. Князю же оставалось совсем немногое: приглядывать за покойником и отгонять от гроба чересчур взбудораженных его смертью поклонников и поклонниц.

Будучи по натуре человеком кипуче деятельным, Князь моментально справился с порученным ему делом: он выстроил первых, пришедших на погребение угрюмых бородачей «П»-образным редутом вокруг стола с возвышавшимся над ним гробом. Причем, практически все пространство между столом с дубовою домовиной и дружной когортой тех, кто согласился своими спинами сдерживать всё усиливающееся давление стремительно пребывающих толп народа, Князь заставил памятными венками, а столешницу вокруг гроба и парочку-тройку стульев, вынесенных к столу, завалил бесчисленными букетами подносимых живых цветов. 

Одним словом, к тому моменту, когда, подъехав на личном хаммере, в храм, одетая во все черное, тихой скромной походкой, в сопровождении трех сынов, вошла Наталья Дмитриевна Солженицына — безутешная вдова покойного, — Князь раскуражился до того, что все монастырские казачки и даже видавшие виды, суровые московские полицейские, присланные «Оттуда» обеспечить порядок во время богослужения, слушались исключительно только его приказов.

Занимая почетное место, в двух-трех шагах от гроба, Наталья Дмитриевна Солженицына поневоле обратила внимание на этого неказистого, но крепкого мужичонку с небольшою бородкой клинышком и с точно такою же, как и у самого усопшего, залысиною на темени. Судя по возрасту мужичонки, никому не известный распорядитель предотпевальных сборов вполне мог родиться в ту самую смутную пору освобождения Солженицына из ГУЛАГа, когда будущий гений антисоветской литературы обрел уже ссылочную свободу, но с самою Натальей Дмитриевной пока что не познакомился. С другой стороны, — на отпевании Солженицына присутствовало так много докучливых журналистов, как наших, так и иностранных, что не заметить присутствия столь бойкого мужичонки, которому подчинялись не только местные служки правопорядка, монастырские казаки, но даже сама московская, независимая полиция, — столь падкие на сенсации представители Прессы и Телевидения попросту не могли. Одним словом, — назревал скандал. Причем скандал – не шуточный, с самыми невероятными разоблачениями и предположениями, которые неизбежно замарают потом мундир доселе ни в чем не запачкавшегося Писателя. И уж, кому-кому, как ни Наталье Дмитриевне чистота писательского мундира мужа, пусть уже и усопшего, была очень даже не безразлична. Ведь столько лет они вместе с Сашей так тщательно подчищали и берегли её, эту так важную на Руси чистоту писательского мундира. И тут вдруг, в один момент…

Короче, чуток постояв в растерянности, подумав и сдержанно оглядевшись, — всюду, куда не глянь, щелкали затворами фотокамер ненавистные журналисты, — Наталья Дмитриевна набралась-таки храбрости и с легкой, обворожительною улыбкой на побелевших от дикого напряжения, хотя и совсем не подрагивающих губах, подступила вплотную к Князю.

Беря его мягко под руку, Солженицына поинтересовалась:

— А Вы, извините, – кто?..

—  Я… — широко улыбнулся Князь, — почитатель таланта Вашего мужа.

— И всё? – вновь улыбнулась Наталья Дмитриевна.

— А что, этого мало?! – искренне удивился Князь.

— Ну, что Вы! Вполне достаточно, — облегченно выдохнула вдова. – Саше было бы лестно узнать о том, что в числе многочисленных почитателей его дара есть и такие простые благородные люди, как Вы…. Извините, не знаю Вашего имени-отчества?

— Князь, — расплылся в улыбке Князь. – Виктор Яковлевич Крылов.

— Вы, случайно, не родственник басенника Крылова…? – польстила Князю Наталья Дмитриевна.

— Нет. Я – просто Крылов. Чуваш. Однофамилец тому Крылову.         

— Ах, так Вы просто однофамилец! – ещё более ласково улыбнулась Наталья Дмитриевна. – Чудесно!  Что ж, сразу после отпевания приглашаю Вас на поминки. Вы, надеюсь, не возражаете?

— Нет, конечно! – искренне обрадовался Князь и тотчас же усомнился: – А меня – пустят?!

— Конечно, — успокоила Князя Наталья Дмитриевна, — Сейчас попрошу Ермолая, и он лично проведет Вас после отпевания ко мне, в машину.

И действительно, отойдя от Князя, Наталья Дмитриевна подступила к самому толстенькому из своих сынов, похожему на забавного медвежонка Ермолаю и, указав глазами на Князя,  что-то шепнула ему на ухо. Устало взглянув на Князя, Ермолай безразлично пожал плечами: как скажешь, мол, мне без разницы. После чего Вдова вновь заняла свое место в изножье  гроба мужа.

Все эти «мелочи светской жизни», безусловно, не ускользнули от пристальных взглядов тех, кто зарабатывает деньгу на всевозможных «невинных шалостях» богатых и именитых. Многочисленные представители Прессы и Телевидения, что называется, всполошились. И вспышки множества фотокамер в сотнях ракурсов и нюансов запечатлели встречу безутешной вдовы Писателя с возможным внебрачным сыном великого Правдолюбца. Жрецы и авгуры публичных склок, подноготной грязцы и гнили буквально облизывались при мысли о назревавшей на их глазах внутрисемейной «драме».       

Зато как же была довольна и сама писательская вдова, Наталья Дмитриевна Солженицына! Ведь именно с той минуты, когда она набралась храбрости и заставила себя подойти к этому бойкому мужичонке в спортивных трико и в тенниске, с такой вопиющей бесцеремонностью распоряжавшемуся у гроба её супруга, все нити истинного и теперь уже просто забавного для неё «происшествия», целиком и полностью находились в её руках. 

Отпевание было пышным и заняло больше часа. А потом было долгое погребение с многочисленными речами над свеженасыпанною могилой и с высящимся над ней черного камня, резным крестом, который мало-помалу превратился в вершину яркого древне-ведического кургана, сооруженного из венков и букетов живых цветов.

Всё это время Князь держался поближе к Наталье Дмитриевне; так что порядком уставшему от жары, двадцатипятилетнему Ермолаю, в общем-то, не составило большого труда выудить из толпы этого лысоватого, чем-то неуловимо похожего на его отца, неказистого мужичонку и увести его за собой, к матушкиному хаммеру. 

…………………………………………………………………………………

На поминках, — а они проходили в огромном зале Дома русского Зарубежья им А.И. Солженицына, что у метро «Таганская», — Наталья Дмитриевна усадила Князя рядом с собой, во главе стола. Так что В.В. Путину и Д.И. Медведеву, — а они тоже присутствовали на мероприятии, — пришлось занять место как бы по правую и по левую сторону от  Вдовы Писателя, а заодно уж и от её бомжеватого супер-гостя.

Во время печальной прощальной вечери депутат Госдумы, Владимир Петрович Лукин предложил переименовать Тверскую улицу в улицу имени А.И. Солженицына. На что с аппетитом вгрызавшийся в ножку курицы, Князь тотчас же встрепенулся, откашлялся и сказал:

— Э-э! Зачем снова переименовывать? Тверская, – древняя улица. Пусть так и остается! А вот назвать именем Солженицына какую-нибудь только что построенную зеленую улочку где-нибудь в новом районе города – было бы как раз — то. Никого раздражать не будет. И молодежь оценит. А это – самое важное. 

Никто из присутствовавших на поминках не стал спорить с такой простой и, в общем-то, очевидной мыслью. Так что  буквально через полгода именем Солженицына, и впрямь, нарекли одну из недавно выстроенных, ново-московских улиц.   

В течение поминального вечера несколько журналистов, словно бы ненароком, обращались к Наталье Дмитриевне с интересующих всех вопросом:

— А кто этот человек, который сидит рядом с Вами, на самом почетном месте? 

— Мой друг, — пряча улыбку, с гордостью отвечала Наталья Дмитриевна. – Простой русский человек – Виктор Яковлевич Крылов, — почитатель таланта моего мужа. Думаю, Александр Исаевич был бы очень доволен, узнав о том, что на его поминках во главе стола сидит простой русский человек из народа.

На том тогда всё и кончилось. Сенсации у журналистов так и не получилось. Хотя некоторые из них всё же не утерпели. И, дождавшись конца поминок, попытались по выходу из Дома русского зарубежья порасспросить у Князя о его возможном родстве с Писателем. Однако, на всё вопросы, заданные ему дотошной журналистской братией, Князь упорно, с улыбкою, отвечал:

— Да – никто! Просто – почитатель таланта! Народ – любит правду! А Александр Исаевич – писал её. Вот в этом мы с ним родичи!

   За столь безыскусно сыгранную им роль, Наталья Дмитриевна Солженицына подарила Князю именные швейцарские золотые наручные часы. Поначалу всем любопытным Князь их давал рассматривать. Да несколько позже понял, что у многих его знакомых этот подарок Писательской вдовы вызывает лишь зависть да раздражение на богатых российских дам, «которые с жиру бесятся», и потому, завернув часы в черную бархотку, сунул их в старый брезентовый рюкзачок, на горку других таких же,  дорогих для него «реликвий». Здесь, в брезентовом рюкзачке, кроме подарка Натальи Дмитриевны; находится ещё фотка старца Кирилла (Павлова) с его личной корявой подписью; тряпичные патриарши четки, доставшиеся Князю по случаю выброса на помойку всех ненужных вещей скоропостижно умершего Патриарха Алексия II; а так же разбитые наручники, которыми заковали Князя за «правду» по приказу бывшей Патриаршей Дамы, Татьяны Дмитриевны.

   Все эти вещи и по сей день бережно хранятся Князем и перевозятся им по необъятным просторам Святой Руси по мере его продвижения по узкому тернистому прискорбному Пути Христову…   

                        Август – декабря, 2014 г. – август — ноябрь, 2019 г.


[i] Главарь «Солнцевской братвы».

                                                 Оглавление

  1.  Пролог…………………………………………… …………… ……1
  2.  Глава № 1: Начало……………………………… ……………… …4
  3.  Глава № 2: Первое искушение. Уход из женских обителей… …7
  4.  Глава № 3: Сгоревший паспорт. Полная княжья воля……… …….8
  5.  Глава № 4: Странник………………………………………… …….11
  6.  Глава № 5:  Духоносный игумен Авель………………… ………..12
  7.  Глава № 6: Переворот. На родине Сергея Есенина… …………….20
  8.  Глава № 7: Писатель Ю. Н. Леонов……………………… ……….22
  9.  Глава № 8: «Москва, Москва…»…………………………… …….29
  10.  Глава № 9: В храме Параскевы Пятницы…………………… ……31
  11.  Глава № 10: Люстра…………………………………………… …..32
  12.  Глава № 11: Бесноватая. Первый духовный подвиг………… …..32
  13.  Глава № 12: «Патриаршая Дама» — Татьяна Дмитриевна… ……..35
  14.  Глава № 13: Первая встреча с Татьяной Дмитриевной……… ….38
  15.  Глава № 14: «Рай на Земле»……………………………… ……….39
  16.  Глава № 15:  Всероссийский Старец – Кирилл (Павлов)………. .43
  17.  Глава № 16: На истоках………………………………………… …45
  18.  Глава № 17: Жизнь у матери………………………………… ……51
  19.  Глава № 18: «Бандиты»………………………………………… …53
  20.  Глава № 19: Семья в сборе………………………………… ………56
  21.  Глава № 20: Отходная молитва……………………………… …….60
  22.  Глава № 21: Приготовление к похоронам……………… …………62
  23.  Глава № 22: Похороны………………………………………… ……63
  24.  Глава № 23: Поминки………………………………………… …….74
  25.  Глава № 24: Искушение………………………………… ………….80
  26.  Глава № 25: «Случайная» встреча…………………… ……………82
  27.  Глава № 26:  Возвращение………………………………… ………84
  28.  Глава № 27: Жизнь продолжается……………………… …………85
  29.  Глава № 28: Старец Кирилл (Павлов)………………… …………..87
  30.  Глава № 29: Дурак непуганый………………………… …………..92
  31.  Глава № 30: Крамер……………………………………… …………95
  32.  Глава № 31: И снова – Татьяна Дмитриевна…………… …………98
  33.  Глава № 32:  Господа Крыловы…………………………… ………110
  34.  Глава № 33: У Крамера……………………………………… …….114
  35.  Вместо послесловия………………………………………… ……..116
  36.  Приложения. Приложение № 1: Князь и Жириновский…… ……118
  37.  Приложение № 2: Внебрачный сын Солженицына…….… ………135
  38.  Оглавление……………………………………………………… …..141

                                                   

                                                                                       

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *